Карл Реннбах ничего не ответил. Несколько мгновений он лежал неподвижно в кресле. Потом встал, взял со стола две рюмки с коньяком, снова уселся и подал одну Хольту. И опять он засмеялся своим кашляющим смехом. Разговор вокруг смолк.

— Теа, — хриплым голосом сказал Карл Реннбах, приподнявшись в кресле и слегка наклоняясь к своей красивой сводной сестре, так что сутулая его спина стала совсем горбатой. — Твой Вернер… он, видать, шустрый мальчик!

И он поднял рюмку за Хольта, уставившись на него одним глазом, тогда как другой, косой, глядел куда-то вбок, и Хольт, улыбаясь, чокнулся с дядюшкой. Карл Реннбах, вновь утонув в кресле, снисходительно наклонил голову к Хольту, при этом белые пряди волос соскользнули ему за уши.

— А насчет твоей поры грюндерства, — сказал он, — с этим еще придется подождать, сперва надо суметь сохранить то немногое, что осталось. Но твой оптимизм, племянничек, меня порадовал, так что, если у тебя есть какое-нибудь особенное желание, говори.

Хольт повел головой из стороны в сторону, пряча торжество за маской благовоспитанности. Все ждали, чего же он попросит.

— Желание? — сказал он. — Захвати меня завтра с собой в Людвигсхафен, это было бы для меня большим подарком.

— Конечно, захвачу, па-а-нятно, — тотчас согласился Карл Реннбах.

Хольт вежливо поблагодарил. Он видел, как мать благосклонно ему кивнула. Лицо Хольта было бесстрастно, улыбка безупречна, но в душе он издевался.

Людвигсхафен был сильно разрушен. В одной из немногих уцелевших гостиниц Карлу Реннбаху и Хольту пришлось удовольствоваться одним номером на двоих. Педерсен, дядюшкин шофер, перетащил наверх их чемоданы.

Карл Реннбах сидел, кряхтя, на кровати в длинных бумазейных кальсонах и жилете из кошачьего меха, накинутом поверх трикотажной сорочки, и держал ноги в тазу с горячей водой. Хольт достал ему из чемодана носки, чистую рубашку и сам тоже переоделся.

Они поужинали в ресторане гостиницы. А затем Карл Реннбах пригласил племянника на стакан грога там же в баре.

Хольт устал. Они пробыли два дня в Дортмунде и два в Дюссельдорфе, а сегодня отмахали в машине не одну сотню километров. Отсюда уже не так далеко до Шварцвальда и, будь что будет, завтра он отправится в путь! Да, он уйдет, хотя перспектива опять пуститься в странствия ему вовсе не улыбалась. В окне машины мелькали безрадостные картины: всюду на дорогах возвращающиеся солдаты, переселенцы; разрушенные города и селения; хаос первой послевоенной зимы… Хольту страшно было вновь окунуться в этот поток, его пугали нетопленые вагоны и залы ожидания, заметенные снегом проселки…

Горячий грог придал ему храбрости. Он повернулся к дяде.

— Сколько ты здесь пробудешь?

Карл Реннбах, обмякший, лежал в кресле, узкая голова вдавлена в плечи, подбородок уткнулся во впалую грудь.

— С неделю уж наверняка, — ответил он.

Хольт предпочел бы не быть невежей и не удирать тайком от дядюшки. Он рассказал, что у него в Карлсруэ знакомые, он хотел бы воспользоваться случаем и навестить их.

— Ну конечно, — тотчас согласился Карл Реннбах. — Педерсен тебя отвезет.

Карл Реннбах достал сигару, откусил кончик и сплюнул крошки табака под стол. Он курил и разглядывал посетителей. Большинство были иностранцы, почти все в штатском, но попадались и офицеры в мундирах войск оккупирующей державы. После второго стакана грога Карл Реннбах выпрямился, вернее говоря, сутулая спина его горбом поднялась над креслом, а длинные пряди белых волос соскользнули за уши. По вечерам он всегда становился общительным.

— А здесь в са-а-мом деле приятно посидеть, — сказал он, — верно, племянничек?

Яркое освещение, тепло и уют бара не могли заслонить тяжелые картины, которые Хольт видел в пути, слишком они были еще свежи у него в памяти. Он опорожнил второй стакан грога. Учтиво кивнул.

— О да, здесь действительно очень приятно.

Не быть невежей? А почему бы и нет? Сколько уже дней он носит маску; его с души воротит от всей этой благовоспитанности и лицемерия. Дядя прав, здесь в са-а-мом деле приятно посидеть, что верно, то верно.

— Мне жаль бездомных бедняков на дорогах! — сказал он.

Дядя попыхивал сигарой, дядя — старая лиса, по лицу дяди никогда не видно, что он думает. И Хольт, ища ссоры, бросил:

— Опять маленькому человеку приходится за все расплачиваться!

Пусть дядя глаза вылупит на племянничка, пусть побесится!

Но дядя, явно потешаясь, только покосился на Хольта и сказал:

— Больше, племянничек, грога не получишь, ты уже слезу пустил!

Хольт молчал и бесился.

Карл Реннбах потребовал счет. Велел принести в номер графинчик коньяку, поставил его себе на тумбочку и продолжал курить сигару, лежа в постели. В ядовито-зеленой пижаме, от которой лицо его казалось землисто-серым и больным, он лежал на спине, натянув стеганое одеяло до самого подбородка, и читал. Читал он «Исторический труд Геродота Галикарнасского».

В баре Хольт действовал слишком грубо, так просто не выманишь лису из норы.

— Ты ездишь в Дортмунд, в Дюссельдорф, в Людвигсхафен, — сказал он как бы между прочим. — О чем это ты всюду ведешь переговоры?

Дядя не ответил, он читал. Немного погодя он приподнялся, проглотил рюмку коньяку и продолжал читать.

Хольт лег в постель, заложил руки за голову и как можно учтивее спросил:

— А союзники не в претензии на тебя за то, что ты строил подводные лодки для нацистов?

Карл Реннбах выставил руку с сигарой из кровати, стряхнул пепел на ковер и сказал:

— Конечно, среди союзников есть люди, которые мыслят уж очень возвышенно.

— А ты не мыслишь возвышенно?

Карл Реннбах опять углубился в своего Геродота, помуслил палец о нижнюю губу, перевернул страницу и сказал:

— Я мыслю больше практически.

Хольт сел в постели, закурил сигарету и спросил:

— А что победит, возвышенный образ мысли или практический?

— Не знаю, — ответил Карл Реннбах. Он закрыл наконец книгу, но пальцем заложил страницу. — Не кури в постели, племянничек. Курить в постели — дурная привычка!

Хольт погасил сигарету. Карл Реннбах усиленно попыхивал сигарой и, довольный послушанием племянника, сказал:

— Надеюсь, у западных держав перевесит реалистический образ мыслей.

— Ты считаешь, что они откажутся от своей примитивной политики реванша и экономического ослабления Германии? Что ж… глава этого, как его… американского отдела по декартелизации как будто уже подал в отставку.

Карл Реннбах покосился на Хольта и снова открыл своего Геродота:

— Не знаю, племянничек, — сказал он. — Я не политик.

— А кто же? — спросил Хольт.

— Предприниматель.

Хольт, заложив руки под голову, разглядывал на потолке лепной карниз.

— Я рад бы до конца дней своих не слышать о политике, — сказал он. — Но бывает и так, что от нее никуда не уйдешь.

Карл Реннбах покачал головой так энергично, что белые пряди волос соскользнули ему за уши. Поглядел в книгу:

— Страна, где у подножия высоких гор живут люди, которые все, и мужчины и женщины, рождаются лысыми… Скажи-ка, племянничек, какой же это народ тут подразумевается?

— Лысые… — недоумевая, повторил Хольт. — Это что, у Геродота написано?

Карл Реннбах помуслил палец о нижнюю губу и, перевертывая страницу, спросил:

— Почему от политики никуда не уйдешь?

— Жизнь навязывает, — отвечал Хольт. — Многое видишь. Поневоле задаешь себе вопросы. Ты вот в баре сказал, я пустил слезу, потому что вспомнил о бездомных бедняках на дорогах. Это не сентиментальность! Если на то пошло, я точно так же сам однажды валялся на дороге, не зная, где голову преклонить. А только что в баре я наткнулся на контраст.

Карл Реннбах положил книжку на тумбочку и лег на бок.

— Проклятый радикулит! — простонал он и скосил глаза на Хольта. — Так ты, говоришь, на-а-ткнулся, — сказал он. — На какой же это контраст?

— У тети Марианны на вилле или в шикарном баре гостиницы — это один мир. Но есть и другой. — Хольт замолчал, разговор показался ему бессмысленным; об этом надо говорить не с хитрой лисой, а с Утой.