— По-твоему, значит, существует еще какой-то мир! — явно забавляясь, установил дядюшка. — Ты наивен, племянничек. В этом нашем единственном мире богатства распределены неравномерно, видно, ты это имел в виду. Один живет в вилле, другой в подвале, и тут не философствовать надо, а радоваться, что тебе достался не подвал.

— Значит, прикажешь забыть о несправедливости? — вызывающе спросил Хольт.

Но Карл Реннбах пропустил мимо ушей его запальчивый тон; он, кряхтя, приподнялся, нагнулся к тумбочке, опорожнил рюмку коньяку и достал новую сигару. И, сидя в постели в своей ядовито-зеленой пижаме, горбатый, со свисающими белыми прядями, он, зажав в зубах тлеющую сигару, стал убеждать Хольта; должно быть, коньяк заставил его забыть обычную сдержанность.

— Справедливость, племянничек! Это все сказки. Погляди на меня, разве я похож на апостола справедливости? Я судостроитель и банкир, я капиталист и строю корабли, а не царство справедливости на земле. — Увидя, как Хольт опешил, он рассмеялся своим кашляющим смехом. — Что же мне, племянничек… глядеть на мир, как богомолка какая? Я смотрю реально: мы живем в век капитализма, и мы считаем век этот хорошим, потому что нам обоим досталось в нем сносное местечко.

— А… а если бы тебе достался подвал? — спросил Хольт.

— Тогда, — ответил Карл Реннбах, — тогда б я, вероятно, заблаговременно стал коммунистом. Но поскольку случаю угодно было пронести меня мимо подвала и раз уж мне достался сносный кус общественного богатства, то я враг коммунизма и не желаю ничего слышать о равномерном распределении собственности. Справедливость — штука немудрая, племянничек! Справедливость коммунистов — это борьба против нашей собственности, а наша справедливость — это борьба с коммунистами.

— Так, значит, справедливо, что Гитлер расправлялся с коммунистами?

— Оставим справедливость в стороне. Как оказалось, это было ошибкой. Я, во всяком случае, в будущем не стал бы прибегать к насилию.

— А к чему бы ты прибег? — спросил Хольт.

— Давал бы им жрать вволю, чтобы из них вся революционность выветрилась, — сказал Карл Реннбах. — Эрнст Аббе был великий человек, племянничек! Рабочий с собственным домиком не станет думать о революции, па-а-нимаешь?

Он отложил сигару и потянулся к тумбочке. Комната погрузилась в темноту.

Хольт размышлял, но это скоро его утомило, и он отмахнулся от мыслей. Завтра он отправится в путь, отправится в неизвестное. Завтра он будет у подножия высоких гор… У подножия высоких гор… В комнате стояла такая тишина, что Хольт ясно слышал, как тикают дядюшкины часы на тумбочке.

— Это над ним наверняка подшутил какой-нибудь остряк! — вдруг сказал он.

— Над кем? — спросил дядюшка сквозь сон.

— Да над Геродотом, — ответил Хольт. — Дети же везде рождаются без волос! Разве не так?.. Вот видишь!

По дороге в Карлсруэ лопнула шина, и Педерсен, доставив туда Хольта с большим запозданием, тотчас поехал обратно в Людвигсхафен. Морозило. У Хольта был в руках легонький саквояжик, одолженный ему дядей. На вокзале перед кассой выстроилась длинная очередь; Хольт решил купить билет позже, поезд на Фрейбург отправлялся лишь около полуночи. Зал ожидания был нетоплен и битком набит транзитниками: бывшими пленными, переселенцами, всяким бездомным людом, таскавшим все свое достояние в чемоданах и узлах. Хольт в конце концов нашел свободный стул в ресторане. Заказал спиртного и чего-нибудь поесть. Кельнер покачал головой. Ни обедов, ни порционных блюд — ничего нет.

— Я хорошо заплачу! — настаивал Хольт; кто знает, где ему опять представится случай поесть; но кельнер уже унесся.

Хольт закурил.

— Ничего не попишешь, господин начальник! — раздался нахальный голос.

За соседним столиком, возле семьи переселенцев с кучей измученных ребятишек, сидели двое в рваных солдатских шинелях; один — рослый, здоровенный детина с одутловатой физиономией и пустыми глазами, другой — маленький, тщедушный. Фамильярно ухмыльнувшись Хольту, маленький встал и подмигнул большому. Они подошли к Хольту, им было, верно, лет по двадцати пяти, оба опустившиеся, грязные. На большом — меховая шапка с опущенными ушами, лицо неподвижное, взгляд тупой. У маленького голова обмотана шарфом, а сверху напялена кепка; на давно не бритом лице глазки так и шныряют, рот ни на минуту не закрывается. Лицо мошенника. Подмигивая с грубой угодливостью, он принялся убеждать Хольта.

— Ничего не попишешь, господин начальник! Заведеньице придется сменить, не туды попали; если покушать желаете, господин начальник, надо податься в местечко получше, да мы моментом вас отведем, мы здешние, все до одной ресторации тут знаем, право слово, господин начальник, мигом доставим!

— Чего это ради? — попытался от них отвязаться Хольт.

— А за окурочек, господин начальник! — лебезил маленький. — За окурок все сделаем, а там, глядишь, еще подкинете, раз у вас целая пачка…

Судя по говору, они в Карлсруэ были такими же чужаками, как и Хольт, но бог ведает, сколько времени они уже здесь околачиваются.

— Так пошли? Эй, кельнер! — позвал маленький. — Получите! А за наши две кружечки господин заплатит, верно, господин начальник? Уж раз мы вас ведем. Покорно благодарим, господин начальник…

Хольту пришлось вытащить из внутреннего кармана пиджака полусотенную и разменять; затем он снова застегнул пальто. Он был чересчур хорошо одет для этого времени, для этой поездки, для этого стана нищеты. Большой вразвалку шагал за Хольтом, а маленький суетливо трусил впереди, указывая дорогу по безлюдным улицам, между двумя рядами разбомбленных домов, и не переставая тараторил:

— Знатный ресторан, господин начальник, там все чин чином, как в мирное время, самое все лучшее — и жареная свинина, и клецки, что твоей душе угодно, но дерут, беда как дерут, прошу сюда, да уже недалече, и пяти минут ходу не будет, так точно, а теперь направо, так точно, еще только за угол…

Хольт свернул с улицы в неосвещенный переулок. Нет, это был не переулок, а просто въезд к заваленному обломками пустырю. Он так неожиданно, на полушаге остановился, что следовавший за ним по пятам большой промахнулся и угодил Хольту по голове не кирпичом, а запястьем. Хольт обернулся, но тут маленький рванул его за ноги, и Хольт упал ничком на засыпанный снегом щебень. Большой надавил ему коленкой на шею и втиснул лицо в снег. Они закрутили ему руки за спину, стащили с него пальто, из внутреннего кармана взяли деньги, взяли сигареты, саквояж. Хольт отбивался изо всех сил, наконец ему удалось вырваться, но большой пнул его сапогом в голову, и оба через развалины пустились наутек.

Хольт, наполовину оглушенный, остался лежать. Удар каблука пришелся ему в лоб. Но вскоре, немного опомнившись, он кое-как поднялся и, задыхаясь от бессильной ярости, с ноющей, мутной головой, пошатываясь, направился к улице. Тут его осветили автомобильные фары. Хольт провел по лбу рукой, лоб был мокрый от крови. Громыхая, подъехал грузовик и остановился. Водитель вез бочки мазута в Оффенбург, городок на полпути к Фрейбургу. Он согласился подвезти Хольта; это был пожилой, видавший виды человек, он сказал:

— В полицию? Без толку!

В Фрейбурге зал ожидания был натоплен и, как и всюду, битком набит народом. Хольт сидел на полу, прислонившись спиной к теплой батарее. И опять он с отчаянием малодушно думал: куда я поеду в такой мороз без пальто, без денег? Он ослабел от голода, все не ладилось, все оборачивалось против него. В справочном ему сказали: «На Нейштадт поезда не идут, на Хаузах-Фрейденштадт не идут, по Хеллентальской дороге не идут, попытайтесь добраться через Штутгарт — Тутлинген — Донауэшинген». Но это огромный крюк, ему не осилить! Да и машины не ходят по занесенным снегом, обледенелым горным дорогам!

Хольта обуял страх. И как это он рискнул покинуть теплую гостиницу и пуститься в дорогу в такое время, в такой стране? Он уже подумывал, не вернуться ли. В Людвигсхафене его дожидался дядя Карл, в Гамбурге был покой, комфорт, деревянное лицо тети Марианны.