…И я пошел. Мне хотелось не спеша и поподробнее посмотреть: где же Юрий Сергеев проводит каждый рабочий день, восемь часов жизни, а иногда, наверно, и больше. Хотелось посмотреть со стороны, пока ни во что не вмешиваясь, просто наблюдая.

Сделать это оказалось нетрудно. Я шел по коридорам и лестницам, заглядывал в комнаты, и никто на меня не обращал внимания — институт жил своей жизнью.

На лестничной площадке была толпа. Не группка, не кучка, а именно толпа курильщиков. Они устроились здесь удобно и надолго. Кто прислонился к стене, кто присел на ящике с песком, кто — прямо на ступеньках лестницы. Здесь шел подробный и квалифицированный разговор о судьбах отечественного хоккея. Почему-то именно хоккея, хотя на дворе стоял летний футбольный сезон. Обсуждалось хоккейное прошлое, делались прогнозы на будущее. Здесь при желании можно было узнать не только результаты всех минувших хоккейных встреч, но и вычислить счет грядущего последнего хоккейного матча на нашей планете.

В клетушках отделов жизнь кипела своим разнообразием. Укрывшись за щитами чертежных комбайнов, молодые женщины рассматривали журналы мод и копировали на кальку выкройки. Женщины постарше вязали свитера и дегустировали образцы домашнего варенья в баночках из-под майонеза. Мужчины были более деловиты: читали художественную литературу или разгадывали тысячекратно уничтоженные в сатирических рассказах и фельетонах, но все же бессмертные кроссворды.

А посреди этого моря бездельников то и дело встречались островки трудящихся. Даже не просто трудящихся — здесь уж если работали, то не просто работали, а вкалывали в поте лица своего. Метались по чертежам рейсшины, носились по калькам рейсфедеры. Потные лица волокли рулоны бумаг на подпись. А те, которые должны подписывать, — тоже потные, измотанные, с закатанными по локоть рукавами — что-то черкали, правили, спорили, ругались, но в результате подписывали. У них горел срок выпуска проекта.

А в отделе автоматики, где работал старшим инженером Сергеев, было затишье. Начальник отдела — пожилой, красивый, немного усталый, но подтянутый — отвечал на мои вопросы кратко и сдержанно.

— Скажите, вас не беспокоило то, что Сергеева с прошлого понедельника не было на работе?

— При мне он отсутствовал только три дня. Это, согласитесь, не повод для особого беспокойства. А потом я уезжал в командировку и прибыл только вчера.

— А вчера вы не заинтересовались его отсутствием?

— Я заинтересовался делами, которые накопились за время моего собственного отсутствия. И вообще, в отделе семьдесят шесть человек, я со своего рабочего места даже не вижу большинства из них.

Он повел рукой вокруг, я послушно проследил за ней взглядом. Действительно, проектанты были надежно укрыты от взгляда начальства в своих сотах из чертежных досок и шкафов. Кроме того, добавил начальник, о всех происшествиях, если таковые случаются, ему докладывают руководители групп, непосредственно связанные с исполнителями. Так что мне имеет смысл побеседовать с руководителем группы, или, говоря по-местному, групповодом Сергеева — Андреем Гавриловичем Крутых.

— Непременно побеседую. Скажите, а что вы знаете о личной жизни Сергеева?

Взгляд начальника отдела автоматики стал еще суше, голос еще четче.

— Я поставил себе за правило не вмешиваться в личную жизнь сотрудников. Этим активно занимаются общественные организации, — И добавил после секундного колебания: — На мой взгляд, порой даже чересчур активно…

Общественные организации мне предстали в образе председателя месткома Аллы Владимировны — полной женщины средних лет с милым… чуть было не сказал «с милым лицом», но это было бы неточно, потому что ее лицо я не мог толком разглядеть: оно было закрыто почти до глаз марлевой повязкой. Однако мне почему-то все равно представлялось, что это лицо должно быть милым. Происхождение повязки Алла Владимировна объяснила сразу сама. Дело в том, что сейчас ходит грипп, эпидемия какого-то еще не виданного в наших краях заморского вируса, и поэтому все, кто активно общается с людьми, должны носить такие предохранительные маски.

А про Юрия Сергеева она мне сказала — точнее, пробубнила сквозь марлю, будто цитировала строку официального протокола:

— Вопрос о товарище Сергееве ни разу не стоял на месткоме в отрицательном смысле.

— А в положительном? — заинтересовался я.

— В положительном — один раз. Когда мы давали ему жилье.

— Так-так… А почему вы не обратили внимания на то, что Сергеева больше недели нет на работе?

— Как! — Она была оскорблена. — Сразу же обратили. На пятый день. Но у нас для проведывания на дому есть страхделегат, а он — пожилой человек — как раз сам заболел. Грипп ведь гуляет, эпидемия, — она ткнула в свою марлевую маску.

— Да уж, эпидемия!

В свою реплику я попытался вложить максимум сарказма, но она этого даже не заметила. И сообщила:

— Между прочим, мы хотели самого Сергеева страхделегатом избрать. Молодой, энергичный, не связан семьей… Так он отказался, сказал, что готовится в аспирантуру.

Над этим сообщением я чуть призадумался, но додумать не успел, потому что предместкома вдруг вся как-то подтянулась и изрекла сквозь марлю торжественно-покаянным тоном:

— Мы понимаем! Мы всё понимаем! Поступок Сергеева кладет пятно на весь наш коллектив…

— Не понял. Какой такой поступок?

— Ну этот… исчезновение. Проглядели!

— Да? Значит, можно было и не проглядеть? А как?

— Ну! — Ее обидела примитивность моего вопроса. — Побольше внимания… побольше чуткости… заботы…

Она еще бубнила что-то приглушаемое маской, а я думал о том, как все-таки затерли мы самые обычные и добрые слова. Побольше внимания, побольше чуткости… Прямо какой-то кулинарный рецепт: побольше сахару, поменьше соли, перчик по вкусу! А ведь чуткость, внимание — они конкретны, они приложимы только в определенный момент к определенному человеку. Например, в данный конкретный момент я ощущал необходимость проявить внимание и чуткость именно к сидящей передо мной женщине — председателю местного комитета.

— Алла Владимировна, да снимите вы это украшение! Я уже переболел гриппом.

— Правда?

Она с облегчением сняла маску, и под ней, как я и предполагал, обнаружилось очень милое лицо. Она вдохнула воздух полной грудью, и голос ее, вырвавшийся из марлевого плена, тоже оказался очень приятным.

— Знаете, Юру восемь лет назад ко мне на практику определили. Я тогда старшим инженером была. А теперь и он уже старшим был. Был…

Она вдруг надрывно всхлипнула.

— Что вы, Алла Владимировна!

— А если это какие-то… хулиганы? Когда мой сын вечером в кино или в театре, я места себе не нахожу…

— Ну-ну, успокойтесь, откуда такие мрачные мысли? Может быть, Сергеев пошутил, разыграл…

— Но зачем? Зачем?

— Это я и пытаюсь выяснить с вашей помощью.

— Не знаю, не знаю, — она опять всхлипнула. — Юра был такой хороший мальчик, его все так любили…

— Я понимаю, о пропавших или — хорошо, или — ничего, но в интересах следствия скажу: Сергеева у нас не любили!

Так мне сообщил групповод Андрей Гаврилович Крутых.

Что это они всё — в прошедшем времени? «Был», «любили», «не любили»… Чего они бедного Юрика раньше времени хоронят!

Я даже разозлился и решил провести разговор с Крутых деловито и жестко. Беседовали мы в институтском буфете. Потому что этот кряжистый хмурый мужчина лет сорока с лишком не желал беседовать нигде в другом месте, ибо подоспел его миг «принятия пищи», как он выразился. Откладывать этот процесс ему было ни в коем случае невозможно — так доктор прописал. И вот он сидел со мной за столиком, жевал тертую морковь, запивал ее кефиром и, кажется, не столько слушал меня, сколько прислушивался, как ведет себя его язва, которую он, конечно, заработал исключительно благодаря своему мрачному характеру… Стоп! Похоже, у меня самого начинает портиться характер. Спокойнее, Илья Петрович, вы же на службе!