— А за что его не любят? — Я все-таки старательно перевел разговор в настоящее время. — Плохо работает?

— Да нет, он неплохо работал, — Крутых упорно держался времени минувшего. — По работе к нему я лично как руководитель группы претензий не имел. Знающий инженер, толковый, хотя и без инициативы. А недолюбливали его за другое. За то, что любил выставляться.

— Что значит «выставляться»?

— А то! Я… да не только я, многие у нас на вечернем учились, на заочном. Особо напирать на теорию было некогда, до всего своим умом, практически доходили. А Сергеев любил теоретиком выставляться. Новость в журнальчике научном вычитает, а потом подкалывает… Но я вам так скажу: мы, проектанты, продукцию выдаем, а для теории есть НИИ. А насчет журналов, так если человек семейный, у него даже на центральные газеты времени в обрез!

Я не стал спорить, я просто задал вопрос, уже ставший в этой истории традиционным:

— Вы обратили внимание на то, что Сергеева неделю нет на работе?

— А как же. Я ему которую баранку в табеле кручу.

— И всё?

— А что еще? Страхделегат наш как раз сам болен.

— Эпидемия?

— Вот-вот. А у нас сейчас проект только начинается, запарки особой нет. Так что если и скучал за ним кто, так только его дружки-приятели…

Друзей-приятелей Юрия Сергеева в институте было двое: Алексей Троилов и Владимир Куликов. Оба — его соученики по институту, хотя и с разных курсов. Куликов, как мне сказали, ушел на объект и ожидался только после обеда. Так что сначала я побеседовал с Троиловым.

Уникальная это была беседа! Не говоря ни слова, Троилов — остроносый, худой и длинношеий — повел меня из помещения на зеленый институтский дворик; настороженно оглядываясь. Я покорно шел за ним и тоже помалкивал, наблюдая за этим любопытным субъектом.

Только надежно укрывшись за деревьями и кустиками, в чем он убедился, тщательно оглядевшись в последний раз, Троилов, не дожидаясь моих вопросов, нервно выпалил:

— Да, мы с Сергеевым коллеги! Ну и что? В чем вы меня подозреваете?

Я был ошарашен.

— Какое подозрение? Мне нужна ваша помощь. Вы учились с Сергеевым…

— Но он закончил на два года раньше меня! — перебил Троилов.

— Хорошо. Но вы уже несколько лет работаете вместе…

— А до этого мы три года даже не виделись!

— Хорошо. Но потом, как мне сказали ваши сотрудники, вы были дружны…

— Ну и что? Что вы хотите мне пришить?

Оставалось только развести руками. О чем еще я мог толковать с этим начитавшимся и насмотревшимся страшных детективов явным близким родственником знатока Сименона и Кристи могучего старца Ивана Никитича? Что нового я мог ему сообщить, о чем мог его спросить?

Но Троилов, оказывается, вовсе не считал наш разговор оконченным. Он достал из-под полы крошечный магнитофончик.

— Это что такое? — еще более опешил я.

— Дело очень серьезное! — Троилов вновь нервно огляделся по сторонам. — Каждое слово должно быть зафиксировано. Чтобы не было впоследствии превратных толкований.

Да-а, какие уж тут Сименон с Кристи! В ход пошли научно-технические методы Штирлица, нет, скорее даже, генерала Константинова в том же тихоновском исполнении из «ТАСС уполномочен заявить».

— Я делаю заявление! — так и начал Троилов, включив свою машинку. — Я официально заявляю, что к исчезновению гражданина Сергеева я не имею никакого отношения и поэтому…

Ясно. Он будет изливаться еще долго. Будет приводить алиби и называть свидетелей. Вообще такие, как он, крайне переоценивают свою личность. Они считают себя достойными подозрения в кошмарном преступлении.

— Вы совершаете большую ошибку, — прервал я его.

— Какую? — насторожился он.

— Надо вам раздобыть не просто магнитофон, а видео. Магнитофонная запись не является доказательством в суде. А вот изображение плюс звук дают возможность полной идентификации голоса и внешности подозреваемого и, основываясь на презумпции невиновности, суд может учесть!

Изложив ему эти сорок бочек галиматьи, я с достоинством поклонился и удалился. Мне очень хотелось оглянуться на его физиономию с открытым — я был почему-то уверен, что именно с открытым — ртом. Но я все же отказал себе в этом маленьком удовольствии.

И вообще, меня уже интересовал другой человек, другой знакомый Сергеева — Владимир Куликов. Если и он окажется таким…

Куликов оказался другим. Он сразу спросил:

— Чем я могу вам помочь?

— Пока что только рассказом о вашем друге.

Он не стал уточнять насчет «приятеля» или «коллеги». И это уже было приятно.

— Я не верю в то, что Юра пропал. И не верю в то, что он как-то нас всех разыгрывает. Чем все-таки я могу помочь?

— Когда вы последний раз видели Юрия?

— В прошлое воскресенье. Мы договорились вместе провести вечер. Но потом я не смог…

— Почему?

— У меня были неприятности… личные. Если очень нужно, я расскажу.

— Пока не нужно. Как прошла ваша встреча?

— Я только забежал к Юре и сказал, что не смогу быть вечером. Объяснять почему, не стал. Вот и все. Да, сейчас мне кажется, он хотел что-то сказать… А может, только кажется.

— Постарайтесь все-таки вспомнить подробнее.

— Я постараюсь. Хотя голова совсем не варит из-за этих моих… личных дел…

Он замолчал, старательно напрягаясь, пытаясь вспомнить. Я молчал, терпеливо ждал, не мешал ему. Но ощущал, что ничего вспомнить сейчас ему не удастся. Куликов сильно потер рукой лоб. Это ему не помогло. И тогда он сам спросил у меня:

— А почему вы начали его искать? Только по заявлению Толи Петелина?

— Да. Но есть еще одна закавыка: попугай.

— Что… попугай?

— Он утверждает, что «пропал Юра, совсем пропал».

Куликов вдруг рассмеялся. Облегченно и надолго. Я опять не мешал ему, ждал, пока отсмеется. Тем более что смех у него был хрипловатый, но какой-то хороший.

— Это не попугай, это я утверждаю, что Юра пропал, — сказал наконец Куликов. — Он только повторяет мои слова.

— Как — ваши? Вы что, были там?

— Ну да. Юры не было на работе, я беспокоился, но не мог вырваться из-за своей суматохи. А в пятницу забежал к нему…

— Вы же говорили, что виделись только в прошлое воскресенье.

— Да, я в пятницу его не застал. Но зашел в комнату — у него всегда дверь не заперта…

— Это я знаю. Заметили что-нибудь необычное?

— У Мики не было еды. И клетка грязная. На Юру такое не похоже.

— Но когда я пришел, у попугая все было.

— Это я сбегал в зоомагазин — там напротив. А орехи я всегда захватываю, когда иду к Юре, Мики их обожает…

— Это мне тоже известно.

— Да? Ну вот, я кормил Мики и разговаривал с ним. Пропал, говорю, где-то наш Юра, совсем пропал. А он всегда запоминает последнюю фразу…

— И это я знаю.

Куликов удивленно уставился на меня. Не скрою, это польстило моему профессиональному самолюбию. Но я не дал себе расслабиться.

— Выходит, ложная тревога?

— Ложная, — подтвердил Куликов. — Тем более что вы, оказывается, и без меня все знаете.

— Да, но одного ни я, ни вы не знаем.

— Чего?

— Где же все-таки Юрий?

Володя растерянно молчал. Вопрос действительно оставался.

— Скажите, а кто бы мог рассказать о Юрии больше вас?

— Таня, — не задумываясь ответил Куликов.

…Я снова сижу в отделе кадров. Суровый его начальник был столь любезен и доверчив ко мне, что оставил наедине с папкой «Личного дела» Юрия Сергеева, а сам удалился к директору. Оставить-то он меня оставил, а зачем — я и сам не знаю.

Что еще я могу почерпнуть для дела из этого «Дела»? Все данные Сергеева я уже знаю наизусть. Фотографию его я тоже видел. Правда, на этой фотографии, в отличие от снимка в спортивном виде на воскреснике, он выглядит несколько старше и гораздо солиднее. Костюм с галстуком. Улыбки нет, взгляд строг и прям. Ну да это всегда наблюдается на фотографиях для документов. Я и себя сколько раз ловил на том, что тупею и деревенею перед фотообъективом, запечатляющим меня для удостоверения или анкеты. Так что это новое строгое лицо мало что добавляет к моим представлениям о Юрии Сергееве.