— А ЕСЛИ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК В ДЕНЬ, КОГДА ТЕБЕ — ТРИДЦАТЬ, ЗАБЫВАЕТ, ТО ОСТАЛЬНЫЕ ТРИДЦАТЬ УЖЕ…

— СЛЫШАЛ! ЭТО Я ТОЖЕ СЛЫШАЛ. КРАСИВАЯ ФРАЗА. ОТ ДУШИ, Я ПОНИМАЮ, НО И ВСЕ ЖЕ — ТОЛЬКО КРАСИВАЯ ФРАЗА.

— ДУМАЕШЬ?

— ДУМАЮ. И ЕЩЕ Я ДУМАЮ ВОТ О ЧЕМ: ПОЧЕМУ ЗА СТОЛЬКО ЛЕТ ТЫ ТАК И НЕ ВЫБРАЛСЯ В СВОЙ РОДИМЫЙ ПЛЕС?

Юрий не успел ответить — зазвонил телефон.

— Это меня! — убежденно сообщил я Юрию и всем собравшимся за столом. — Это меня зовет Лека!

Я выбежал в прихожую, схватил трубку и, опережая не то что вопросы, но даже вообще ее голос, закричал:

— Лека, я объясню! Я сейчас все-все объясню!

— А все и так ясно! — голос Леки звенел. — Ты сказал: приду вечером. Ты сам сказал, ведь не я же, а ты сказал!

— Да, я сказал, и я уже шел… Но появилось срочное дело…

— С Таней?!

— При чем тут Таня… Просто по ходу моих поисков случилось…

Голос Леки зазвенел еще выше:

— Ах, все-таки случилось? Тогда легче! Я ведь, дура, потому и звоню, чтоб узнать, не случилось ли что с тобой! А раз случилось, тогда легче, тогда хорошо!

Звенящий голос ее наконец сорвался, и она заплакала.

Ну как я мог ей все объяснить? Я отчаянно и невнятно бормотал про то, что со мной лично ничего не случилось, а случилось кое-что в моей работе, и раз так случилось, мне пришлось уехать, а потом я ей звонил, но у нее не отвечал телефон, а потом мне один усатый дядька сказал, что и звонить она не велела, потому что ее нет дома, а мне как раз надо было прийти домой и принести медведя, такого симпатичного курносого медвежонка…

В этом пункте моей печальной повести Лека вдруг перестала плакать и даже рассмеялась:

— Ты пьян! Невиданное дело — ты же просто пьян!

Я очень обрадовался ее открытию.

— Точно! Я немножко чуточку-капельку пьян. И я сейчас приду к тебе.

— Нет! — Голос Леки опять зазвенел.

— Правильно, сейчас — нет. Я приду к тебе завтра. Утром на работу. Обязательно!

— Конечно, завтра ты обязательно придешь, — Лека уже взяла себя в руки, — ведь завтра четверг, сбор фанатов.

— Я приду не к фанатам, а к тебе. Я не люблю фанатов, я люблю тебя!

Кажется, Лека бросила трубку. Может быть, раздались короткие гудки. Однако для меня это уже не имело значения. Слышала она или нет, но, как радист дырявого корабля безостановочно отправляет в эфир мольбу о помощи, не будучи даже уверен, что его кто-нибудь слышит, но очень надеясь на это, так и я посылал свои слова в телефонную даль:

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Люблю!

Потом я бережно, как хрустальную, положил трубку.

А далее поступил так, как советую поступать всем, кто случайно и чрезвычайно опьянеет: я пошел в ванную и поместил свою грешную голову под мощный поток из водопроводного крана холодной воды.

Назавтра я отправился к Леке. Как и обещал, но все же не утром.

В принципе-то у меня была вторая смена, с пятнадцати ноль-ноль. Я обычно стараюсь по четвергам брать эту смену, потому что действительно с утра по четвергам у магазина собираются самые рьяные букинисты. В этот день здесь можно найти особенно редкие книги, но, как ни странно, в этот день здесь гораздо меньше жучков-спекулянтов. Потому что это сбор настоящих любителей и ценителей Книги с большой буквы, боготворящих ее, поклоняющихся ей. Короче говоря, тех, кого Лека несколько иронически, но довольно исчерпывающе именует фанатами.

Я, как уже говорил, не принадлежу к фанатам — так, дилетант, любитель. Но стараюсь не пропускать эти сборища настоящих знатоков. Однако сегодня утром я собирался в магазин совсем с другой целью. Вы знаете — с какой…

Но утром мне сообщили, что освободилось место в ЛТП.

Кто не слышал, а может, и сам говорил такое: сколько можно возиться с этим алкоголиком, пора отправить его на принудительное лечение в лечебно-трудовой профилакторий! Но легко сказать — отправить. Знаете ли вы, что это такое? Нет, вы этого не знаете. И я должен вам рассказать.

Это целая поэма! Мы готовим нашего подопечного к ЛТП, как… ну, примерно как к полету в космос. Извините, но другого сравнения я просто не подберу. Эта подготовка включает характеристики с места работы и по месту жительства, ходатайства о направлении в ЛТП, опять же по месту работы и с места жительства, справки об учете в наркологическом, кожном, психоневрологическом и туберкулезном диспансерах, выписки из истории болезни и полнейшее обследование в течение двух-трех недель с горой анализов и кардиограмм. Затем дело отправляется в суд, а оттуда получается решение о направлении на принудительное лечение. Затем клиента фотографируют — фас и профиль, готовят специальное дело для ЛТП. А затем… Затем надо ждать. Ждать, когда освободится место. Потому что место в ЛТП, как это ни прискорбно, большой дефицит! И когда этот дефицит появляется, необходимо, не теряя ни минуты, опять обновить все справки — старые уже просрочены — и везти подопечного в ЛТП. Там скрупулезно изучают подготовленное вами дело. И вы молите всевышнего, чтобы вас не отправили обратно ввиду нехватки или не должным образом оформленной бумажки. Если с этим вопросом пронесет, за абитуриента принимается местная санчасть ЛТП. Уж если и она не находит никаких противопоказаний в здоровье вашего больного, то вы наконец оставляете его в ЛТП, расставаясь в надежде на не слишком скорую встречу.

Дело на гражданина Тулова было заведено давно, еще до моего назначения на участок. А место в ЛТП освободилось сегодня. И его, конечно, нельзя было прозевать. Так что мне досталась эта почетная завершающая миссия — сопровождение Тулова в профилакторий.

Я воспринял это стоически. Я вообще уверен, что в мире все взаимосвязано, и значит, это поручение досталось мне в награду за мое собственное вчерашнее общение с алкоголем.

Однако, видимо, я все же проштрафился не слишком тяжко, потому что моя миссия увенчалась успехом. Гражданин Тулов и все сопровождающие его бумажки были признаны вполне пригодными для прохождения лечебного курса. И я расстался с ним, пожелав ему от всей души счастливого исцеления.

А сам с чувством исполненного долга отправился к Леке. Исполнить еще один свой долг. Может быть, не менее важный. И меня не мог остановить даже хлынувший с небес дождь.

Он хлестал по тротуарам, загонял людей под навесы, а зазевавшихся вмиг вымачивал до нитки. Но никто на дождь не обижался, а девушки, смеясь, неповторимым движением головы отбрасывали мокрые волосы, образуя нимбы радужных брызг. Это был летний дождь, это был дождь веселый.

Весело барабанил он и по стеклу букинистического магазина, за которым, как обычно, было лишь несколько покупателей. А основная масса фанатов укрылась от дождя рядом, под аркой соседнего дома. Среди них было немало моих знакомых, и они на миг прервали бурный процесс обмена-купли-продажи книг при виде меня, шагавшего сквозь дождь, не укрываясь от него, шлепая по лужам, и торжественно несущего перед собой букет алых роз, — не миллион, конечно, но все-таки очень большой букет.

Они вовсю глазели на меня, а я не обратил на них никакого внимания и вошел в магазин. Лека стояла на верхней ступенечке стремянки, дотягиваясь до книги под потолком, которую внизу ожидал старичок в допотопной соломенной шляпе. Мой торжественно-букетный вид в этот дневной рабочий час был, видимо, столь необычным, что даже те немногие покупатели, которые были в магазине, попятились к дверям. Лекина коллега — толстая продавщица — скользнула в подсобку, оставив дверь приоткрытой для наблюдения за дальнейшим. А я решительно направился к Леке.

Если бы снимать этот эпизод в цветном кино, он бы, наверно, мог выглядеть очень красиво. Представьте: залитое серебристым дождем стекло, за которым маленький книжный магазин, девушка в голубом халатике на стремянке, а снизу сравнительно молодой человек протягивает ей букет алых роз, и она смотрит на него сверху — поначалу удивленно и неприступно, но потом он начинает что-то пылко говорить, и лицо девушки светлеет, и у нее появляется улыбка, и она что-то нежно отвечает ему и величественно спускается по стремянке навстречу протянутым цветам — почти как в классической «сцене под балконом», — и оба счастливы, и идет летний дождь, и где-то в вышине непременно поют скрипки, и… все это обрывается сухим требовательным стуком в стекло.