Почему я так и не сказал маме про Леку? Не сказал ей именно того, чего она столько лет ждет, о чем вздыхает тайком по ночам и пишет намеками в длинных регулярных письмах. Я вроде и собрался сказать, но она меня сразу сбила этим своим вопросом, не случилось ли со мной чего-нибудь. Ну почему наши мамы при каждом звонке прежде всего думают не о чем-то хорошем, а сначала — не случилось ли чего дурного! Жизнь их, что ли, этому научила? Или вообще материнское сердце так устроено? Ну и что из того, что я давно не звонил, редко пишу…

У вас есть родители? А дети у вас есть? И кому вы чаще звоните-пишете: своим детям или своим родителям? Что там говорить, все мы одинаковы. Даже скучно, до чего одинаковы. А ведь есть же, есть что-то удивительное и душесогревающее даже в самом кратком разговоре с мамой. Будто снова повеяло детством, теплом маминой щеки, к которой ты когда-то прижимался, нежностью ее рук… Наверно, что-то такое ощущал и Юрий Сергеев, когда слышал песню о Плесе, городе своего детства… Стоп! Пора бы в самый раз вернуться к Юрию.

Сегодня мне звонил Анатолий Петелин. Тот самый, который первым сообщил об исчезновении Сергеева. Он попросил меня о встрече, и я вижу в окно — он уже идет. Как всегда подтянутый, одетый с иголочки, те же очки «референт». Только в походке что-то не то. Какая-то неуверенность…

Когда Петелин вошел, и когда здоровался, и когда присаживался, эта необычная для него неуверенность ощущалась, сквозила в каждом его движении, даже в знакомом подталкивании очков на носу. И он сам сразу об этом сказал:

— Знаете, я как-то странно себя чувствую…

— А в чем дело?

— Да в том-то и дело, что я не знаю, в чем дело.

Петелин неумело засмеялся своей нескладухе.

— Просто всегда я знаю, что, как и почему я делаю. А сейчас я не знаю, почему пришел к вам.

— Наверно, чтобы помочь в поисках вашего друга Юрия?

Я нарочно сказал «друга», но на этот раз он не поправил меня насчет «приятеля».

— Да, наверно, за этим. Однако странность в том и заключается, что прийти-то я пришел, а помочь вряд ли сумею. Тогда зачем же я пришел?

Уж этот народ — ученые! Они могут запутать в словесах даже самый простой вопрос. Я как можно мягче сообщил Петелину, что в любом случае рад его приходу, и попросил просто еще немного порассказывать о Сергееве.

— А что, собственно, рассказывать? Юрий — инженер, представитель довольно распространенного типа технической интеллигенции…

— Анатолий Анатольевич, я знаю, что вы социолог, но, может, мы объяснимся как-то попроще, попонятней?

Петелин искренне удивился. И снисходительно объяснил, что нет ничего проще и понятней социологии. Именно так делится все человечество в целом, и именно так проявляется каждый индивидуум в частности. Как представитель определенного социального типа. А все остальное — только личные аномалии. Или, говоря еще проще, личные странности.

Я был несколько озадачен такой классификацией человечества. И поинтересовался, как у Юрия Сергеева обстоит с этим делом, с аномалиями, то есть с личными странностями.

— Хоть отбавляй! — воскликнул Петелин. — Взять хотя бы путаницу с его днем рождения. Он родился в июне, а в документах…

— Эту историю я знаю.

— Так вот, меня всегда поражала чувствительность, с которой Юрий относился к этим поздравлениям. Между прочим, в этот раз я забыл его поздравить.

Вот тут я насторожился.

— Как это произошло?

— Очень просто. Мы виделись утром на пятачке, было много интересных марок, я увлекся и забыл. Потом вспомнил…

— Когда потом?

— Вскоре после того, как мы расстались. Я упоминал, что одолжил тогда Юрию двадцать рублей. И, размышляя — чисто автоматически — зачем они могли ему понадобиться, я вспомнил о дне рождения.

— И не поздравили? Хотя бы с опозданием?

— Нет. Если бы я вспомнил при встрече, то, естественно, поздравил бы. А делать это позже и специально — значит поощрять странность Юрия, его эмоциональный атавизм.

— Как вы сказали? — проявил я свою полную дремучесть.

— Эмоциональный атавизм, — спокойно повторил Петелин.

И выдал мне небольшую лекцию о том, что в наш век разума и знаний повышенная эмоциональность, безусловно, является пережитком прошлого. Атавизмом вроде обезьяньего хвоста. Вот так! Потом Петелин все же заметил мое немое изумление и смягчился, объяснил снисходительно, что при этом он не имеет в виду так называемые корневые эмоции: любовь, ненависть, радость, страх… Нет, он говорит только об эмоциональных крайностях: особая чувствительность к невниманию, обостренный реагаж на равнодушие окружающих, повышенная потребность в душевном тепле… Все это — нонсенс, чепуха.

— Но почему?! — не удержался, чуть не заорал я.

— Потому что современный человек живет не ощущениями, а знаниями. Потому что фундаментом технически развитого общества может быть только знание, а не чувство. И все эмоциональные надрывы нелепы как… ну, как суеверия.

Ладно! Черт с ними, с его теориями! Мне оставалось только надеяться, что Юрий Сергеев был категорически не согласен со своим другом-приятелем.

— Между прочим, втолковать эти элементарные истины Юрию было невозможно, — порадовал меня Петелин. — Чего стоит хотя бы одна его идефикс насчет Плеса, этого города детства…

— Вы тоже знаете об этом?

— Еще бы! Он буквально этим бредил!

Петелин вдруг вскочил и зашагал по комнате.

— Но это же элементарное непонимание диалектики! Это бессмысленное стремление в прошлое, назад! Это нечто… нечто вроде бредового призыва из человеколюбия заменить автомобиль лошадкой, чтобы уменьшить число жертв на дорогах!

Он был не на шутку взволнован и метался по комнате. А я не мог сдержать улыбку при виде такого расхождения его поведения с его же теорией.

— Анатолий Анатольевич, успокойтесь, пожалуйста. Скажите, вам не скучно жить?

Он успокоился так же мгновенно, как и возбудился. Вновь сел на стул и ответил спокойно и твердо. Разве что только чуть устало.

— Нет, мне жить не скучно, мне интересно. Интересно все знать. Только именно знать, а не ощущать.

Он замолчал. Потом вдруг снова неумело улыбнулся.

— Впрочем… И у меня бывают ощущения. Сейчас, например, я ощущаю, что больше ничем помочь вам не могу.

Я тоже ответил ему улыбкой.

— Вот вам и пример, когда ощущение довольно близко к знанию.

— Могу вам только посоветовать еще одно: поговорите с Володей Куликовым. Он окажется полезней меня.

— Я слышал, что Куликов развил какую-то странную деятельность, встречается со всеми знающими Юрия, даже отпуск взял… Вы не находите в этом ничего подозрительного?

— Кто вам наплел такую чушь? — возмутился Петелин. — Куликов честнейший, порядочнейший человек! Да, он был и у меня, говорил со мной, расспрашивал… Может быть, именно благодаря его приходу ко мне я пришел сейчас к вам. Всего доброго!

Подседлав последним гневным и оттого особо эффектным тычком очки «референт», Петелин удалился.

Ай-яй-яй, какой явный эмоциональный атавизм!

Однако Куликова мне все-таки повидать было действительно нужно. Эти три дня я ему все время названиваю, но пока застать не могу. На работе он взял отпуск за свой счет. А дома телефон не отвечает.

Зато мой телефон снова затрезвонил.

— Сергеев слушает.

— Здравствуйте, вас беспокоит Куликов.

— Куликов?!

Я выкрикнул это столь изумленно, что он стал торопливо объяснять:

— Ну, Куликов — товарищ Юрия Сергеева, мы с вами встречались…

— И очень хотелось бы встретиться снова, — перебил я. — Вы где?

— В нашем институте.

— А рабочий день вроде окончен?

— Это неважно. Вы не можете к нам приехать?

— Почему не могу? Сейчас буду!

События наши стали развиваться по законам французских комедий восемнадцатого века, сборник которых мне как-то презентовала Лека на день рождения. Там, к примеру, кто-нибудь спрашивает: «Где Жан?» И тут же ремарка: «Появляется Жан». Откуда Жан появляется, почему Жан появляется, этого никто не объясняет и объяснять не желает. Вот и у нас — только подумал: «Надо бы повидать Куликова», как появляется Куликов!