Алексей Павлович выслушал эту огорчительную повесть и озадаченно молчал, не зная, что и сказать — такой оборот жизни сына ему как-то не приходил в голову.

За дверью спальни раздался серебристый голосок Люси:

— Папа! Папа! Вы скоро?

Алексей Павлович все вспомнил и заметался, как тигр в клетке.

— А-а, обложили меня, ну обложили!

— Прости, батя, переморгаем, — виновато утешил Паша.

— Мы-то переморгаем, а про женщину, про Юлию эту, ты подумал? Она ж придет с надеждой, а мы… Да мне ей на глаза показаться стыдно!

— Что же делать?

— Не знаю! Но туда, — Алексей Павлович указал на дверь, — туда я ни ногой!

Электрический звонок в квартиру подействовал на отца и сына как электрошок — оба коротко дернулись и зацепенели. Потом Алексей Павлович затравленно огляделся и принял решение:

— Пашка, стань на дверях, чтоб вошли только через твой труп! А потом бреши, что сумеешь, заболел… помер… в туалет пошел — и весь вышел!

Алексей Павлович взобрался на подоконник. И, повторяя бессмертный подвиг гоголевского Подколесина, исчез за окном. Паша опомнился и рванул за ним, но его остановил еще более посеребренный голосок Люси.

— К нам пришла Юлия Васильевна! Па-аша.. Па-па…

— Папа… это, — дрожащим голосом откликнулся Паша, — папа… вышел!

— Куда вышел?!

Люся заглянула в спальню, и у нее отпала челюсть.

Семен же Ильич и подниматься из своего кресла не стал, словно и так заранее был осведомлен о действиях старого друга. Он только победно ухмыльнулся и на этот раз прибег не к мудрому афоризму, а к воинскому девизу:

— Гвардия погибает, но не сдается!

Именно это утверждение и реализовывал сейчас старый гвардеец Алексей Павлович. Да, он не сдался. Но и погибель его была не исключена. Одно дело — решительно выбраться из окна, совсем другое — благополучно добраться до грешной земли. Алексей Павлович распластался по стене и, цепляясь за выступы, за водосточную трубу, медленно сползал со второго этажа.

Хорошо хоть, внизу лежала совсем тихая улочка. Но все же два свидетеля наблюдали это малоэстетичное зрелище. С особым — профессиональным — интересом следил молоденький сержант из милицейского «газика» и с не меньшим и тоже, кажется, профессиональным интересом наблюдала врач Попова из притормозившей машины «скорой помощи».

Сержант спокойно дождался приземления Алексея Павловича и не спеша направился к нему. Нарушитель покорно ждал встречи. Попова насмешливо созерцала их сближение. Но лицо Алексея Павловича было столь виновато-несчастным, что она не выдержала и выскочила из машины.

— Товарищ милиционер! Этот гражданин — наш… пациент.

Сержант понимающе улыбнулся.

— То-то я гляжу, на домушника он вроде не похож.

— Какой домушник, какой пациент, — залопотал Алексей Павлович. — Я… ко мне… просто пришли гости!

Сержант продолжал понимающе усмехаться.

— Ну да, ну да, к вам пришли, а вы ушли. Вам захотелось покататься, а мы вам как раз транспорт подали.

И указал на милицейский «газик». Алексей Павлович возмутился.

— Да вы что, свихнулись!

Это уже было оскорблением должностного лица при исполнении обязанностей. Сержант перестал улыбаться и сдвинул брови. Но Попова его успокоила:

— Ничего, ничего, это у них обычный способ самообороны — нападение.

И добавила несколько медицинских терминов. Сержант вдумчиво кивал, будто изъяснялся на латыни ежедневно. Но Алексея Павловича этот мертвый язык отчего-то обидел, и он заявил сухо:

— До свиданья! Я пошел.

Сержант ласково, но твердо взял его под локоток.

— Ну да, вы пошли. Но туда или туда?

Он широким жестом обрисовал Алексею Павловичу проблему выбора: свой «газик» или «скорую помощь». Алексей Павлович глянул на одну машину, на другую, оглянулся на уже собирающуюся группку любопытствующих прохожих и выбрал — пошел к «скорой помощи».

Попова пропустила его в салон первым, они уселись, и машина понеслась, оглашая окрестности воем синей мигалки на крыше.

Алексей Павлович опасливо забился в уголок и тоскливо поинтересовался:

— Вы меня чего… везете в дурдом?

— Куда? — не поняла Попова.

— Ну… в психушку?

— Зачем?

— Так вы ж сами сказали — пациент…

Попова расхохоталась до слез. И от этого естественного человеческого порыва черты ее обычно каменно-непроницаемого лица смягчились, преобразились, и обнаружилось, что это вовсе не такая уж пожилая, а еще не безнадежно удалившаяся от молодости женщина, и более того, похоже, в этой своей молодости она была хохотушкой.

Алексей Павлович недоуменно наблюдал это преображение. А Попова, прервав смех, сообщила, что, как он выражается, в дурдоме и без него работы хватает. И что разговор про пациента был лишь для того, чтобы помочь ему выпутаться из щекотливой ситуации. И что теперь он свободен и может отправляться на все четыре стороны.

— А чего эта кричалка верещит? — все еще недоверчиво уточнил Алексей Павлович.

Попова и это объяснила. Кричалка, как он выражается, нужна для того, чтобы обеспечить «зеленую улицу» и побыстрее прибыть на станцию «Скорой помощи». Потому что они и так с этим инцидентом задержались, а на станции машину ждет сменная бригада, потому что ее — Поповой — смена уже окончена.

— И все?

— А что еще?

Вместо ответа он ринулся из своего угла, схватил обе ее руки и благодарно затряс их.

— Ну спасибо! Ну выручили! Ну век ваш должник!

Она отпрянула от этого импульсивного увальня.

— Что за реакция у вас! И вообще, замашки… То в дыру какую-то лазаете, то в окно…

Она так пристально глянула на него, что он понял: вот-вот абстрактные слова про пациента могут перерасти в конкретный диагноз. И стал торопливо объяснять, что в дыру он лазает не из-за отклонений психики, а просто потому, что он, да и множество других заводчан так сокращают путь на работу. А в окно он выпрыгнул тоже не по причине сбоя в деятельности головного мозга а в связи с критической ситуацией: его хотели женить.

Однако это правдивое сообщение не только не успокоило Попову, а скорее, наоборот, еще более напрягло. Тогда ему пришлось рассказать все. Про то, что все началось как раз на комиссии исполкома — и, между прочим, не без ее — Поповой — участия. Про то, что невестка Люся приняла те его шутливые слова про женитьбу всерьез и принялась действовать. Про то, что он не только не разубеждал ее, а, напротив, даже стал подыгрывать ее испугу перед свадебными перспективами — ну, тут да, тут надо признать, что сработал его скверный характер. И про то наконец, что вот сегодня Люся и устроила ему сватовство.

В общем, он изложил всю историю с предысторией. Только про Наташу из ресторана он почему-то Поповой не рассказал. Сам не знал почему, но не сказал.

А в заключение опять благодарно схватил ее за руки.

— Если бы не вы, черт знает чем бы все это кончилось! Спасибо вам огромное!

— Хватит, хватит, — она с трудом высвободила руки. — Мы приехали.

Они вышли из машины у ворот станции «Скорой помощи». Машина въехала во двор. А Попова сказала:

— Ну, будьте здоровы! Во всех отношениях.

И пошла к воротам.

— Нет, нельзя же так! — решительно воскликнул он. — С меня, как говорится, причитается! И не спорьте — у меня нынче день рождения!

Я не танцую на этой танцплощадке — меня не берут по возрасту.

Но иногда я прихожу сюда — просто постоять в сторонке, посмотреть, как кружатся, кружатся, кружатся, а потом топчутся на месте, а потом опять кружатся пары, одиночки и бойкие группки. Валечка с Ванечкой, Игорь с Аленой, Градобоев с Натальей, Люба с тремя подружками, а морячок — сам по себе. Все тут свои, все знакомы давно. Играет музыка. И кружится жизнь на пятачке танцплощадки, строго соблюдая законы.

Свои законы. И своя жизнь.

Я знаю, что Валечка с Ванечкой — влюбленные. Да это известно и всем. Вот они всегда и танцуют только на пару. Никто не приглашает Валечку, никто не рассчитывает на приглашение Ванечки. Влюбленные не представляют интереса.