Хотя как сказать. Другая пара влюбленных — Кирилл с Татьяной — вызывает жгучий интерес. И сложный коктейль из осуждения и сочувствия. Это потому, что влюблены-то они друг в друга, но состоят в законных браках совсем с другими.

А вот Градобоев — не знаю почему, но его здесь уважительно зовут только по фамилии, наверно, потому что фамилия у него такая оглушительная — так вот, Градобоев влюблен сразу в двоих. Или, может, выбирает, мечется между двумя. Так и танцует поочередно: раз — с Натальей, раз — с Ритой.

Коля робкий. Забьется в уголок, сам никого не приглашает, и вытащить его можно только на дамский «белый танец». А Жора, напротив, весельчак и любимец публики. И в обычном танце не застоится, и в «белом» — нарасхват. Трудно сказать, в чем тут секрет, может, имя обязывает: Жора — он всегда и везде Жора и есть.

Но с другой стороны, я осведомлен, что в качестве завидного жениха котируется как раз робкий Коля. А Жора — так себе. Горяч и ненадежен.

На мой взгляд, под стать Жоре разве что только королева танцплощадки — Вероника. Однако ей не до него: слишком много претендентов. Из-за Вероники даже драка была, Сергей с Левой подрались. Но ничего, все обошлось равновеликими «фонарями» и без милиции.

А морячок, он же Мюнхгаузен, из-за красавицы Вероники запил. И вот уж его пришлось утихомиривать дружинникам. Правда, он клянется, что запил вовсе не из-за Вероники, а по причине борьбы с морской болезнью на суше. Но я знаю и все знают, что он врет. Морячок врет постоянно и беззастенчиво: про кругосветные плавания, про счастливые спасения в невероятных кораблекрушениях, про лиловых и фиолетовых женщин в бананово-лимонных портах. За вранье его и зовут Мюнхгаузеном. Зовут и завидуют: а вдруг правда? Ну не всё, конечно, но хоть кое-что, хоть самая малость… Страшно и сладко представить!

Морячок Мюнхгаузен, пожалуй, тут единственный, кто ходит на танцы ради самих танцев. Ну, и еще ради аудитории для своего трепа. Но в принципе он — гордый и убежденный одиночка. А вот остальные… Да, остальные явно или тайно, активно или не спеша, всерьез или посмеиваясь, но конечно же ищут себе пару.

Как известно, браки заключаются на небесах. Но зарождаются — на танцплощадках. И когда дело доходит до брака, танцплощадка теряет пару своих завсегдатаев.

Однако свято место пусто не бывает. И я вижу, как на смену ушедшим приходят новые танцоры. Новые одиночки, надеющиеся стать парами. Боевые и тихие. Орлы и не очень. Красавицы и дурнушки. Умело отплясывающие любой танец или пытающиеся танцевать впервые.

И кружится, топчется, живет своей нескончаемой жизнью, по своим неписаным законам от голубой весны до золотой осени в городском парке под милые сердцу звуки старой гармошки, трубы и скрипочки шумный маленький пятачок — танцплощадка пенсионеров.

Я иногда прихожу сюда — постоять, поглядеть. Но сам я здесь не танцую — меня пока не берут. По возрасту…

Алексей Павлович не повел Попову на пятачок. Знал, отлично знал это местечко, но не повел. Хотя сам как-то пару раз заходил туда — не потанцевать, нет, просто поглядеть, как потешаются «пенсионы» — так он их мысленно именовал. И поглядывал с улыбкой, без особой иронии, но все же с улыбкой, и казалось это все для него лично таким далеким. А тут вот оно — придвинулось… Нет, не повел он Попову на тот пятачок. И вообще избрал пролегающую в стороне от него дорожку парка.

А в парк они, конечно, попали не сразу. Когда благодарный Алексей Павлович у ворот станции «Скорой помощи» с бухты-барахты предложил Поповой вместе провести вечор по случаю его дня рождения, она поначалу растерялась от внезапности ситуации. Потом собралась возмутиться беспардонности практически незнакомого человека. Но вместо этого неожиданно — поверьте, совершенно неожиданно для самой себя — согласилась.

— Только я сниму халат, вы подождете?

Ну конечно, он подождал. Она ушла на станцию, а он прохаживался у ворот. Терпеливо и без особого волнения. Ее довольно долго не было, и он уже ощутил некоторое сожаление: чего это он так молодецки раздухарился, что уж такого сделала она для него, чтобы убить целый вечер с этой в общем-то сухой мымрой. Но когда она появилась из ворот… Нет, он даже не сразу понял, что это она. Хотя что, собственно, произошло? Да ничего особенного. Просто она сменила белый халат на вполне обычное легкое платьице. И белой докторской шапочки на ее голове тоже не было, отчего ее пышные рыжие волосы ничто больше не сковывало, они свободно упали на плечи и огненно вспыхнули вокруг головы. Вот и все. Но это уже была другая женщина. В данном утверждении, пожалуй, важнее не столько «другая», сколько «женщина». Не строгий доктор и уж тем более не чопорный член жилкомиссии исполкома, а именно женщина. Она улыбнулась ему — не холодно, как прежде, и конечно, не насмешливо, а как-то робко, смущенно и в то же время призывно, в общем, опять-таки истинно женской улыбкой. А он ответил улыбкой некоторой растерянности и приятного удивления.

И они пошли. Сначала он внес традиционное предложение: посетить ресторан «Поплавок». Но она отказалась: лучше бы на свежем воздухе, скажем, в парке, там, говорят, установили итальянские автоматы разноцветного мороженого. Но — с шампанским, уточнил он. Можно и с шампанским, согласилась она.

Однако в парке оказалось, что с шампанским «не можно». Парк был объявлен зоной поголовной трезвости. Во всех кафе монументальные таблички золотом по черному извещали, что кафе эти безалкогольные и в этих точках общепита «приносить и распивать категорически запрещается». Категорически разрешалось приносить и распивать только в кустах и темных аллеях, что там активно и производилось. Но нашим героям этот вид сервиса, конечно, не подходил.

А мороженое в итальянских автоматах действительно оказалось очень разноцветным. И сильно невкусным — лед и сахар. Правда, сидевший с ними за столиком знающий старичок объяснил, что итальянские конструкторы тут ни при чем, а при чем тут наши отечественные умельцы, которые должны загружать в автомат кроме льда и сахара множество других компонентов, но они, паразиты, не загружают, а уж чего не загружено, то и не будет выдано. Этот знающий старичок мог бы еще многое рассказать, но им, честно говоря, не хотелось слушать. Потому что мороженое, конечно, было плохое, но им-то, безусловно, было хорошо.

А почему — даже непонятно. Ну посидели, поговорили — так, ни о чем, ну как-то неожиданно встретились глаза, ну как-то случайно коснулись руки… В общем, пустяки, а хорошо!

Знающий старичок все-таки достал их своим объяснением принципов работы итальянских автоматов, и они с ним простились, ушли из кафе.

В парке зажглись фонари. Днем замусоренные и довольно убогие, теперь аллеи выглядели празднично в голубоватом фонарном свете. Было много гуляющих — парочки и одиночки с собаками. На людных перекрестках аллей бойко торговали шашлыками, пирожками, петушками на палочках бывшие подпольные комбинаторы, а ныне надежда нашей экономики — кооператоры. В парке было много музыки — из динамиков на столбах, из магнитофонов в руках гуляющих, но особенно активно соревновались электрогитары на молодежной танцплощадке и аккордеон с трубой и скрипочкой на пятачке пенсионеров.

Алексей Павлович, как уже сказано, не пошел с Поповой на пенсионный пятачок. Он свернул в сторону от него, повел ее менее людными и не столь освещенными аллеями. Здесь обстановка располагала к легкому философствованию:

— Эх, все суета, суета… Когда же мы суетиться-то перестанем? Я уж такой, как здесь, тишины сто лет не слыхал…

— А я — каждый вечер, — сказала она.

— Что?.. — сбился он с философской волны.

— Каждый вечер эту тишину слушаю. Гуляю здесь.

— Да? А знаете, Вера Семеновна…

— Сергеевна.

— Ох, простите! Вера Сергеевна, а может, вы и мне эти прогулки пропишете? Как медик?

— Пожалуйста. Если вас устроит мое общество…

— Еще как устроит! — заверил он. — Вы же… вы ведь такая женщина…