«Сумасшедшие! Совсем рехнувшиеся люди!»

Голова Голеску гудела от сумятицы событий, происшедших под сводами трибунала. Логика, по которой развивался процесс, приводила его в негодование и теперь. Он никак не мог избавиться от ощущения, что его здорово обманули. У него возникло такое чувство, будто все, начиная от председателя и кончая часовым у главного входа, обладают магическим свойством читать его мысли в связи с приговором.

Защитник, по крайней мере, оказался в этом отношении самым проницательным из всех.

— Как видно, — утверждал он в конце, — наша задача в значительной степени облегчена самой позицией общественного обвинителя. Мы могли бы согласиться с аргументами противоположной стороны, они достаточно ясны для того, чтобы с доверием ждать решения трибунала. Но у нас создалось впечатление, что не все было сказано. Не был рассмотрен определенный аспект, который, как мы думаем, представляет решающее значение для тех, кто призван в настоящем деле не только дать вынести справедливый приговор, но и сделать честь советской юстиции. Этот процесс, по нашему мнению, получил по преимуществу политический характер. Стало ясно в некотором смысле, что вещественные доказательства на столе суда потеряли обвинительное содержание. Не имеет смысла, следовательно, придавать им юридического значения, поскольку за время бегства на протяжении всего пути до Курска эти вещественные доказательства служили иным целям, чем они были с самого начала предназначены самими обвиняемыми. Даже и список пленных Березовки, документ наиболее уязвимый с точки зрения обвинения, мы должны теперь рассматривать как аргумент прежде всего в пользу советского гуманизма, на который сослался в своей речи обвинитель. Поскольку, если допустить априорно, что беглецы смогли бы перейти линию фронта, то список представил бы для противника бесспорное доказательство того, что в наших лагерях пленные живут хорошо. В этом списке указано, кто остался верен тоталитарному режиму в Румынии, Германии, Италии и Венгрии и кто вошел в антифашистское движение, и эта деталь тем более должна была бы насторожить противника. Ему не по сердцу убеждаться в том, что его бывшие солдаты и офицеры, в прошлом слепое орудие в его руках, отказываются от прежних идеалов и идут против него! Нам кажется странным, что инициатор этого списка был не в состоянии предусмотреть и моральное потрясение, которое вызвал бы список в рядах противника! Иными словами, вот как совершенное обвиняемыми действие в столь драматических обстоятельствах превратилось из акта дисциплинарного нарушения, в отношении которого закон должен руководствоваться аргументами защитительной речи, в свидетельство силы Советского государства. Беглецы, не предвидевшие такого исхода, в сущности помогли нам! Уточним! Что определило прежде всего их побег? То, что они стали жертвой психоза, который возник в лагере в то время, когда битва под Курском, Орлом и Белгородом находилась в полном разгаре и когда в определенных кругах пленных росла пустая надежда на то, что эта битва придаст иное направление войне, что противник захватит Москву, что Советский Союз будет повержен окончательно. А какова развязка? Беглецы собственными глазами убедились, что под Курском противник получил хорошую взбучку, а война стремительно покатилась на запад. Вероятно, беглецы, сами того не сознавая, своим появлением в лагере привели к тому, что все антифашистские группы выросли численно. Можем ли мы в этом случае с легким сердцем осудить их? Нет! Если судебный процесс и имел смысл, так лишь для того, чтобы выявить политический импульс, который способствовал побегу, пролить яркий свет на политические выводы, которые сами по себе родились в связи с этим бегством. Осуждение троих обвиняемых не имело бы никакого смысла. Считаю, напротив, что оправдательный приговор придаст еще большую силу нашим победам на фронте. Я уверен, что особенно они, сидящие на скамье подсудимых, освободившись от навязчивой мысли о наказании, поддержат с воодушевлением эту правду! Поскольку трех пропагандистов нам, кажется, будет многовато для одного лагеря в Березовке, мы позволили бы себе предложить более справедливое их распределение. О нем пусть подумает, естественно, командование в Горьком, которому непосредственно подчинен этот лагерь. Пусть «герои» этого приключения, которые, как мы могли убедиться, связаны не бог весть какой дружбой, встретятся снова и поговорят всласть по поводу своего побега, но только после окончания войны, у себя дома, в Румынии!

«Сумасшедшие! Совсем рехнувшиеся люди!»

Жалкими, тягостными и постыдными показались Голеску последние слова каждого из обвиняемых.

Штефан Корбу чрезвычайно взволнованно произнес:

— Я сожалею о случившемся! Если вы в силах спасти еще что-то, спасите наше сознание. Все!

Лейтенант Барбу Балтазар очень печально сказал:

— Я понял наконец, что вы необычайно сильны, чтобы кто-нибудь мог вас победить. Благодарю вас!

А капитан Новак вынул из-под крышки часов фотографию жены и показал судьям:

— Из-за нее я сделал это! Только из-за нее! Поймите!

В отчаянии Голеску возложил тогда все свои надежды на приговор. Ему казалось, что председатель суда, такой мрачный, массивный, с каменным лицом человек, который ни разу не улыбнулся, когда речь шла о судьбе обвиняемых (другие члены состава суда вели себя точно так же), который не обменялся ни единым словом со своим соседом, будучи человеком закона до мозга костей, не согласится с мнением прокурора и защитника и на него не подействуют признания подсудимых.

Немилосердный бог, в которого верил полковник Голеску, должен был немедля перевернуть все в его пользу с тем, чтобы по возвращении в лагерь Голеску мог с удовлетворением закричать:

— Их убили! Их осудили на смерть! Законно или незаконно, они так уничтожат нас всех!

В течение получаса, пока шло совещание (обвиняемых вывели, а остальные вышли немного поразмяться), Голеску, один во всем зале, сидел и вспоминал известные судебные процессы, в которых он раньше принимал участие еще в Румынии и на фронте. Он мысленно сравнивал себя с достойнейшими председателями военных трибуналов и представлял себе, каким был бы он на этом процессе.

Ему понравилась бы торжественная тишина, которая опускается в такие мгновения после объявления состава суда. Он с наслаждением садиста смотрел бы, как ужас охватывает обвиняемых, ожидавших страшных слов, способных отнять у них все, даже самую мысль о свободе. Ему было бы необычайно приятно при чтении приговора вслушиваться в свой собственный низкий, многозначительный голос. А с каким удовольствием он следил бы уголком глаз за тем, как меняются черты лица осужденных, меркнет свет их зрачков, бледнеют щеки!

Голеску был рожден для сильных ощущений, которые сдавливают мускулы, подстегивают нервы, потрясают мозг под черепной коробкой. И если планы, связанные с собственной славой, потерпели крах, так пусть хоть это принесет ему наслаждение. Смерть троих обвиняемых помогла бы кое-чему. Уж если они не смогли быть героями в жизни, он готов был возвести их в ранг героев посмертно.

В зале стояла тяжелая напряженная тишина. Лица подсудимых выглядели желтыми, как воск, а глаза светились ледяным светом. Голеску стоял рядом с другими, дрожа от непонятного страха. Он услышал, как Балтазар-старший тихо пробормотал: «Господи!» Тот тоже боялся услышать приговор, но по другой причине.

Голос председателя звучал спокойно и равнодушно:

— Оценив факты… военный трибунал Горьковской области постановил: на основании статьи… освободить обвиняемых от уголовной ответственности… Приговор окончательный и обжалованию не подлежит… Август тысяча девятьсот сорок третьего года, Горький.

— Слава богу! — тихо проговорил Балтазар-старший, стирая с лица слезы.

Но Голеску продолжал кипеть злостью, он едва сдерживался, чтобы не закричать во весь голос:

«Сумасшедшие! Совсем рехнувшиеся люди!»

Но это был не последний удар, который он получил в тот день.