В первую ночь нового года, после приезда из Горького, они представляли свое возвращение в Румынию так:

— Вероятно, будет зима, как сейчас! И конечно, будет шесть утра, когда наш поезд остановится на вокзале…

После той ночи, которую они провели на сеновале, говорили так:

— Скорее всего, будет ночь. Речка на границе. Все переправы через реки, особенно во время войны, делаются ночью… Предчувствую, что будет глубокая тишина, в которой что-то рождается, а что-то умирает. Не знаю, как тебе это объяснить, но во мне все еще как-то размыто, не могу точно определить. Вижу лишь тебя одну…

Когда вечером, после того как Иоана сделала операцию Кайзеру, они сидели в парке, он говорил:

— Кончится война. У нас, конечно, будет сын. Мы же оба мечтали о нем. Я его вижу как наяву. Может быть, и ты его сейчас видишь. Мы вернемся в один из таких дней с сыном на руках…

Все это ей было хорошо известно: вероятно, она себе все это представляла и сейчас. Чего тут прибавишь к тому, что сказал он, к тому, что горит неугасимо в сердце?

Тома ласково погладил ее по щеке и едва слышно спросил:

— Ты считаешь, что об этом следует говорить?

Иоана вздрогнула, потом снова устремила взор куда-то в неведомую даль и прошептала:

— Хорошо! Может быть, ты и прав.

Она положила голову на колени Молдовяну и, повернувшись в сторону, увидела, как в окно крадутся сумерки. Тома продолжал ласкать ее, как ребенка, которому всегда необходимо верить, что он не один.

Он подумал о себе:

«Вот случай обернуться и поглядеть назад. Исполняется два года с тех пор, как я работаю в Березовке. Заканчивается один из этапов моей работы. Каковы же результаты? Офицеров-добровольцев записалось вдвое больше, чем было в антифашистском движении до сих пор. Но я бы мог работать и лучше, не совершать ошибок, лучше знать людей, которые решились идти за нами. Э, товарищ тома Молдовяну, многое ты сделал, но еще больше предстоит сделать! Пришло время извлечь необходимые уроки и начать новый этап с большей уверенностью в собственных силах. Вот и все!»

Так они просидели довольно долго, не чувствуя голода, не желая спать, пока наконец не услышали торопливые шаги на лестнице. Дверь хлопнула о стену, и в сером вечернем свете вдруг появился Девяткин.

— Ура, ребята! — воскликнул он торжествующе, размахивая с порога узеньким листочком. — Мне пришло разрешение. Я еду с вами!

Восторг был беспредельным, они бросились радостно обниматься, шумно заплясали, передавая из рук в руки телеграмму. Потом все вдруг замолчали, улыбаясь каждый своим мыслям.

Потом Иоана подошла к Девяткину и обняла его. Шаловливо заглядывая ему в глаза, она умоляющим голосом попросила:

— Федор Павлович, поедем еще разок на тройке в лес. Прошу! Да? Скажите «да», Федор Павлович.

Девяткин не мог отказать ей в таком удовольствии. Иоана так настойчиво просила, ластилась к нему, была настолько мила, что он в конце концов уступил. Разве телеграмма, в которой Марин Влайку сообщал ему о зачислении в дивизию, не стоила того, чтобы помчаться на тройке в лес? И как не сделать приятное такой красивой женщине, которая ему сейчас так напоминала Надю, Надюшеньку с хохолком, которую теперь снова унес бог знает куда водоворот войны!

На заре они тронулись в путь. Разумеется, за вожжи взялась Иоана. Стремительная езда на тройке опьяняла ее, она чувствовала, как тело охватывало сладкое опьянение. Щеки Иоаны горели, словно сквозь кожу на поверхность вырвался внутренний жар. Свет глаз усиливался с каждым мгновением, в нем было столько неуемной страсти! Ее полуоткрытые губы слегка дрожали, словно шептали слова любви кому-то невидимому, которому предназначалась едва обозначившаяся улыбка в уголках рта.

Иоане хотелось, чтобы дорога была бесконечной, лес никогда не кончался, а музыка в воздухе все время звенела. Пусть она длится столько, сколько необходимо для того, чтобы живое существо забыло о самом себе. Но она знала, что вот-вот дорога свернет к полянке, а там посреди нее их ждет домик лесника. И снова тело ее ощутило страстное волнение, и снова она услышала свой мысленный вопрос:

«Ты меня любишь, Тома?»

Ей показалось, что он идет к ней с протянутыми руками.

«На всю жизнь, Иоана! До последнего дыхания!..»

Вряд ли она смогла бы рассказать, как спрыгнула на землю, как обнималась с хозяевами дома, как Девяткин воскликнул:

«Поохотиться бы, Никита Ефимович!» — а тот ответил: «Хм, для таких гостей все можно, товарищ начальник!» Старая Филипповна пригласила их в избу: «Может быть, ты устала, дорогая моя? Отдохни немного». И Иоана прошептала: «Иду, Софья Филипповна! Иду!» Распрягли лошадей, покрыли попонами и привязали их около дома, потом лесник принес им сена, и она снова оказалась наедине с Тома.

Иоана стояла не шелохнувшись, смотрела на маленькое, широко раскрытое окошечко сеновала, через которое проникал свежий воздух, на сено, ставшее однажды в зимнюю ночь их постелью. Тома подошел к ней, взял ее руки в свои и, заметив необычность ее настроения, спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — тихо проговорила она. — Я вспоминаю.

— А, да! — с деланным удивлением сказал он. — Кажется, однажды мы были здесь.

— Были.

— И ты боишься? — Он прямо посмотрел ей в глаза.

— С чего бы?! — выдержав его взгляд, смело ответила она. — Знаешь, я все это время, пока мы ехали сюда, думала только о тебе.

— И я тоже, Иоана.

— Как и тогда, я говорю тебе: давно мы не были одни, только мы вдвоем…

— В самом деле давно.

— Каждый раз нам всегда что-нибудь мешало.

— Будем надеяться, что сегодня ничто не помешает нам.

— Пойми меня правильно. У меня и капли во рту не было, а я чувствую себя пьяной.

— И я тоже.

— Значит…

Но тут распахнулась дверь и послышался голос Девяткина:

— Эй, вы там! Чего думаете делать?

Тома вдруг безудержно рассмеялся:

— Снова вмешательство во внутренние дела…

Иоана с досадой толкнула его локтем в бок, но тут же сама заразилась его смехом и принялась хохотать. Это сильно смутило Девяткина, и он посмотрел на них подозрительно.

Так начался последний день жизни Иоаны Молдовяну в Березовке.

Потом они исходили лес вдоль и поперек вслед за охотниками. Иоана не чувствовала, куда ступает ее нога, не видела, какого цвета небо. Она была вся во власти негасимой любви к своему мужу и с укором всякий раз смотрела на него, когда они делали привал.

«Ну ради бога! Решись же ты!»

«Не понимаю!» — недоуменно отвечали его глаза.

«Кончай ты с этой охотой и пошли со мной!»

«Куда?»

«Не знаю. Куда угодно, лишь бы мы могли остаться вдвоем».

«Но ведь это сумасбродство…»

«Вот именно сумасбродство. Прошу тебя!»

«Но что скажет Девяткин? Что подумают старики?»

«А какое мне дело, что они скажут, что они подумают? Я хочу так, и все!»

«Неудобно, Иоана…»

«Ах, немилосердный! Жестокий! Ничего не понимает, ничего не видит!»

«Чувствую, и вижу, и очень хорошо понимаю все».

«Тогда пошли!»

«Подожди, еще не время!»

«Не обманешь?»

«Не обману».

«Я готова тебя растерзать».

Вскоре собрались на большой привал. Охотникам было особенно нечем гордиться, так что набросились на провизию, которую запасли Девяткин и Иоана. Они уселись в кружок вокруг гостеприимного костра на одной из лесных полянок.

Вдруг где-то сзади послышался гудок паровоза, стал слышен шум приближающегося поезда. Иоана вскочила на ноги и захлопала в ладоши:

— Хочу посмотреть на поезд. Кто пойдет со мной?

Но поскольку все устали и предпочитали сидеть спокойно у костра, она потянула Тома за руку с легкомысленностью резвого ребенка:

— Пойдем!

— Не задерживайтесь долго! — крикнул им вслед Девяткин.

Иоана несколько раз оборачивалась к сидящим у костра, смеясь, махала им рукой, а потом, перебежав от одного дерева к другому, вдруг исчезла, словно ее и не было, по ту сторону опушки.