А Иоана лежала на топчане для осмотра, тело ее передергивали судороги, началась страшная лихорадка, голова бессильно откинулась в сторону. В бессознательном состоянии она все порывалась куда-то бежать, и лишь отсутствие сил не позволяло ей сделать это.
Штефан Корбу с ужасом смотрел на нее. Ее судороги отдавались в нем физической болью. В отчаянии он закричал оцепеневшим докторам:
— Да ради бога, сделайте что-нибудь! Спасите ее от смерти! Спасите, как она спасала других! Неужели ничего нельзя сделать? Именно ее вы не в состоянии спасти?
Сестра Фатима принесла ампулу, наполнила шприц и положила на край стола. Потом взяла руку Иоаны, перетянула выше локтя резиновым жгутом и стала ждать. Но у доктора Хараламба дрожали руки. Анкуце был подавлен. Ульман суетился, прикладывал руки к вискам. Михай Тот, похоже, считал эту затею бесполезной. Только финн Юсита взял себя в руки и решил сделать укол.
Наступило нервное ожидание. На эту сыворотку возлагались особые надежды, словно в ней были сосредоточены все рациональные и иррациональные решения для спасения Иоаны.
Наталья Ивановна, упав на колени, в оцепенении обхватила ноги Иоаны и беззвучно рыдала. Но чуда не произошло, больная продолжала гореть и стонать. Не замечаемый никем Штефан Корбу сидел, сжавшись, на полу около двери. Он не мог оторвать глаз от Иоаны, столь близкой и все же недоступной. Ему хотелось видеть ее живой, хотя где-то в душе он и считал ее потерянной. Он невольно прислушивался к голосам время от времени оправдывающихся врачей, слова которых только подчеркивали приговор:
— Не существует естественного иммунитета!
— Ей сделали профилактическую прививку, как и нам всем!
— Но эта прививка не дает абсолютного иммунитета.
— К несчастью, тифозное состояние усугублено дифтерийной ангиной.
— Комиссар знает?
— Я ему сказал. Он пошел вызвать по телефону машину.
— Да, надо немедленно везти ее в Горький!
— Мы сделали все, что в человеческих силах.
— Но еще есть надежда…
Корбу вздрогнул. Он одним взглядом окинул всех и мысленно закричал: «Какая? Скажите! В чем эта надежда состоит?»
— Было бы неплохо, если бы мы ошиблись в отношении дифтерийной ангины, — сказал Ульман. — Тогда она легче перенесла бы заболевание и…
Штефан Корбу уцепился за этот призрачный аргумент, как потерпевший кораблекрушение во время бури хватается за соломинку:
«Конечно вы ошиблись! Из тысячи симптомов, замеченных вами при первом осмотре, вы избрали как раз самые опасные. Вам изменило хладнокровие, и целая сумма субъективных факторов повлияла на способность правильно поставить диагноз болезни. Не обижайтесь на то, что я говорю вам правду в лицо. Я вас не обвиняю! Вы же сами пришли к этому. Я сам на вашем месте ошибся бы. Великий боже, конечно, вы ошиблись! Подождите только, и вы увидите, как она сразу встанет на ноги, чуть удивленная случаем, который ей пришлось пережить, удивленная тем, что вы собрались вокруг нее в столь печальном настроении».
И в самом деле, в следующее мгновение послышался тихий, мягкий, певучий голос Иоаны:
— Прошу вас, оставьте меня одну!
Врачи смиренно, с чувством того, что признают желание умирающего побыть в одиночестве, вышли. Один Штефан Корбу упрямо оставался, настойчиво веря в чудо. Он любил Иоану, так разве мог он покинуть ее в такой момент? Не вышла из комнаты и пожилая медсестра Наталья Ивановна, но ее присутствие ему не мешало. Штефану Корбу захотелось подойти к Иоане. Это был его единственный шанс. Единственное мгновение, о котором он мечтал столько времени. Она ведь не умрет. Его дыхание, любовный шепот, все, что столько раз думал ей сказать и никогда еще не говорил, молчаливое и безнадежное его обожание приведет в трепет материю клеток, и материя дрогнет, Иоана удивленно откроет глаза.
Рука Иоаны мягко повисла на краю топчана. Корбу обхватил ее своими ладонями:
— Госпожа Иоана… Госпожа Иоана…
В то же мгновение она неожиданно поднялась с постели и, шатаясь, пошла, стараясь найти руками опору. Корбу бросился помочь ей и обхватил ее за плечи руками поверх кофты, которую ей поспешила набросить Наталья Ивановна. Врачи, ожидавшие ее в коридоре, и больные, собравшиеся у двери, расступились.
Какое-то время Иоана пыталась самостоятельно держаться на ногах. Но это ей не удалось. Она качнулась и чуть не упала на ступеньках лестницы, но пошла дальше, шатаясь, как пьяная, между березами и скамейками парка. Ни одного слова, ни одного взгляда не было подарено человеку, который ее поддерживал. Она бессознательно стремилась к воротам лагеря. Корбу мог бы ее взять на руки и, вообразив, что она не больна, зарыться в ее пышные каштановые волосы. И если бы не было перед ними стен лагеря, а лишь только бесконечный лес, Корбу продолжал бы идти, неся ее на руках среди шумящих деревьев, по мягкой траве, при сводящем с ума лунном свете, чтобы остановиться где-нибудь…
Пустые мечтания! Как раз в тот момент, когда они достигай ворот, навстречу им вышел Молдовяну. Он взял жену на руки. Ему можно было брать ее на руки, зарываться лицом в ее пышные волосы! Ему разрешалось все! Воротам полагалось быть закрытыми, и вот они закрылась.
Кто не смеялся в детстве, тот никогда не будет смеяться взрослым. Кто в детстве слишком часто плакал, тот будет уметь подавлять в себе слезы. Кто не был любим никогда, тот в тысячу раз сильнее будет страдать по каждой потерянной любви!
Так Штефан Корбу остался за закрытыми воротами — нестерпимо удручающий конец. Она там — как наваждение! А он здесь — с ощущением ее тела на своих руках.
В ту самую ночь капитан Новак поделился со Штефаном Корбу своим планом побега из лагеря…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Штефан Корбу долго колебался, прежде чем ввязаться в эту авантюру. Объяснения тому мы найдем в его собственном заявлении, сделанном позже, на допросе.
«Я не помню, в какой день капитан Новак впервые признался мне в желании бежать, тем более не знаю, почему именно меня он выбрал своим спутником. Но мне хорошо помнится, что я смотрел на него настороженно и совсем не с тем интересом, какого он ждал. Просто я боялся провокации. Я порвал с полковником Голеску, а Новак его человек, это я знал прекрасно. У меня были все основания думать, что Новак организовал эту махинацию, чтобы скомпрометировать меня.
Мне и сейчас не совсем ясно, позволяет ли закон совершать побег, разумеется, при определенных условиях, и наказывает ли он, если таковые соблюдаются. Но в тот день я видел во всем этом лишь вовлечение себя в сети глупой авантюры, целью которой было уничтожить меня. Вот почему я не дал Новаку повода думать, что присоединяюсь к его планам, но и не сказал ничего против. Доказательством тому является тот факт, что мне и в голову не пришло рассказать обо всем господину Молдовяну. У меня свое собственное понимание порядочности: никогда не добиваться доверия комиссара за счет известных мне фактов о других.
Все дело в том, что Новак застал меня со своим предложением о побеге в состоянии полной душевной опустошенности по причинам, о которых я твердо решил никому не сообщать. Даже если меня будут пытать каленым железом! Это моя тайна, и никто не сумеет вырвать ее у меня.
Я лишь прошу принять во внимание одно: в то время мною овладела навязчивая мысль, и овладела настолько, что я не стал много раздумывать над предложением Новака. Да он и не настаивал на том, чтобы я немедленно дал ответ на его предложение. Его вполне удовлетворяло молчаливое понимание, освященное клятвой. Не исключалось принятие и третьего человека, который хорошо знал бы русский язык. Тем более необходима была тщательная организационная подготовка, без которой все было бы обречено на провал и завершилось бы военным трибуналом.
Еще раз подчеркиваю: с самого начала предложение Новака не нашло во мне отклика! Мне нужно было не бегство. Наоборот, я хотел остаться, ждать. Моя судьба решалась внутри лагеря. Каждый может понимать что угодно, больше я ничего не скажу. Так что в конце концов я послал Новака ко всем чертям и замкнулся в своих страданиях, никому не видимых…»