Так в подвале госпиталя в выемке под балкой оказалось несколько фигурок и десятки маленьких и больших листочков — писем, адресованных Иоане. Письма о любви были полны страсти и отчаяния, в них было все, о чем думал, но что никогда не осмеливался высказать Штефан Корбу, решивший наконец признаться в своих чувствах. На полях разным почерком, как эмблема, было выведено ее имя. И тут же многочисленные портреты, профили, карандашные наброски. Штефан Корбу непрерывно искал совершенства в изображении Иоаны.
Одно из таких писем, примечательное для познания Штефана Корбу как человека, поможет нам проследить эволюцию его мыслей в связи с побегом:
«Тебе я могу открыться полностью. Только потому, что ты находишься там… из-за тебя я иду на этот безумный поступок. Мысль о побеге стала овладевать мною много позже. И не случайно! Я расскажу тебе все обстоятельно.
Многим больным и раненым, тело которых было искромсано на войне, здесь в период выздоровления ты отдала часть своей души.
Генерал Кондейеску, итальянец Лоренцо Марене, венгр Тордаи, немец Хепинг, финн Олави Тернгрен… Ты помнишь их?
После полудня было очень душно в госпитале, поэтому доктор Анкуце разрешил мне вынести больных в парк. Одних мы выносили на носилках, других вывозили на каталках, кому-то помогали самим идти на костылях. Устроив их один возле другого, мы дали им книги, шахматы, даже чай принесли туда. Мы придумывали разные развлечения или просто наблюдали за их отдыхом до самой ночи.
Это были те самые люди, которых ты однажды застала беседующими в сумерках во время дежурства около их изолятора. Тогда, очарованные тобою, они признавались в любви к тебе, Иоана! Теперь я сам вызываю их на такие признания, но их любовь, равная моей, больше не мучает меня. Мне приятно слушать их разговоры о тебе или понимать их молчание, когда они мысленно восстанавливают твой неизгладимый облик. Нередко нам всем кажется, что ты идешь, живая, как и прежде, между деревьями, наклоняешься над каждым и даешь поцеловать твои руки.
Я привязался к Золтану Тордаи. После тяжелой контузии он хоть и не выздоровел окончательно, но уже начал видеть. Золтан Тордаи, не ведая того, стал причиной разговора о тебе.
Однажды вечером мы молча наблюдали, как меняется цвет неба, и вдруг Тордаи взял меня за руку и сказал:
— Я никогда ее не видел. Как она выглядит?
Нами овладело непреодолимое желание говорить о тебе. Никогда еще столь исчерпывающе ярко не был воспроизведен образ женщины, нигде так не ощущалось столь явно твое присутствие, как во время нашей беседы с Тордаи. Я так увлекся разговором и показался Тордаи настолько странным, что он в волнении прошептал:
— Ты любил ее, Штефан Корбу!
Мне нечего было его бояться, и я утвердительно поправил его:
— Я люблю ее, Тордаи!
— Тогда как же ты можешь находиться здесь, где каждая вещь напоминает о ней? Как? Я бы на твоем месте, если бы был здоров…
Новак тогда каждый день подбивал меня на побег. Нашелся и третий — лейтенант Балтазар. И я почувствовал, что начинаю колебаться…»
То были ступеньки, по которым Штефан Корбу шел к развязке. Эти фразы, однако, только объясняли причины его дальнейших поступков. Но на деле все было куда сложнее. Началось это в первых числах июня, когда Барбу Балтазар возвратился из леса с бригадой лесорубов.
Балтазар нашел их в березовой роще, на скамейке. Было уже около полудня. Новак в который раз пытался уговорить Корбу принять участие в побеге. Впервые его доводы были встречены с подозрительной молчаливостью. Почти целый час Новак убеждал Штефана, но тот упорно молчал. Он сидел, опустив голову, и рисовал на сухом песке ивовым прутом странные геометрические фигуры, которые вдруг обретали вид женщин, чем-то похожих друг на друга. У всех одни и те же продолговатые лица с круглыми, как жемчуг, глазами, на плечах те же пряди волос, один и тот же рот, изображенный единой линией. Эти похожие одна на другую женщины, несмотря на то что возникали из углов и трапеций, овалов и простых сегментов, были чрезвычайно выразительны и реальны.
Новак, будучи не в состоянии более переносить молчание, схватил Штефана за плечи и повернул лицом к себе:
— Ты что, спятил? Или не хватает духу решиться?
Корбу бросил на него ничего не значащий затуманенный взгляд. На губах у него давно застыла горькая улыбка, предназначенная, несомненно, кому-то другому. Объятие рук Новака непроизвольно ослабло, и Корбу спокойно вернулся к прежнему состоянию.
— Потом поговорим, — прошептал он.
— Когда? — нетерпеливо спросил Новак.
— Завтра, послезавтра…
— Это значит, что…
— Да! Я решил. Но дай мне несколько дней, чтобы прийти в себя. Не так уж легко все это.
— Естественно, нелегко.
— Вот то-то и оно!
В парке никого не было. Под березами было прохладно даже в полдень. Но люди толпились между казармами, где ярко светило солнце. Одни стояли у стен, другие разлеглись под солнцем на деревянных скамейках, вынесенных наружу. День за днем все одно и то же, без перемен. Ничего необычного, никто ничего не старался придумывать, чтобы как-нибудь заполнить пустоту и отвлечься от грустных мыслей. История начиналась сразу же по ту сторону ворот лагеря и писалась без их участия.
— Страшное это чувство — жить и быть осужденным на существование вне мира! — произнес, помолчав, Корбу, имея в виду прежде всего себя. — Ты согласен?
Новак, довольный одержанной победой, пропустил его слова мимо ушей.
— Что? Ты что-то сказал?
— Да ничего, размышляю! — не желая ничего объяснять, так как Новак все равно ничего не понял бы, сказал Корбу. Потом невероятно грустным голосом добавил, подтвердив таким образом то смятение души, которым был охвачен: — Значит, бежим! Ты уверен, господин капитан, в успехе?
— Уверен! Должно удаться! — подтвердил тот со странной яростью. — Даю тебе два-три дня, чтобы ты пришел в себя, и после этого начнем подготовку.
— Хорошо, начнем!
Нельзя было сказать, что Корбу все еще колебался, но он ощущал, как незаметно в нем укореняется какое-то беспокойство. У него было такое впечатление, будто бы он стоит, склонившись над бортом, на высокой палубе, готовый вот-вот броситься в бездну, чтобы или преодолеть ярость течения или, напротив, утонуть в пенящихся волнах. Так что совершал он это в полном и твердом понимании происходящего, с точным до мелочей расчетом.
В этот момент в лагерь вошли бригады лесорубов. Увидев Корбу и Новака, Балтазар быстро отделился от своей группы и бегом бросился к ним.
Выглядел он возбужденным: блуждающий взгляд, сомкнутые губы. Из-под немецкой каски на лицо свисали пряди волос. Весь он был потный, френч расстегнут, казалось, все его массивное тело клокочет от необъяснимого кипения. Он остановился перед ними, широко расставив ноги. С чувством превосходства и суровости он вперил в них свой возбужденный взгляд и процедил сквозь зубы:
— Если и теперь торгуетесь, то вы просто идиоты. Я ухожу один, так как сыт по горло вашей болтовней… Вы слышали последние известия?
— Нет! — в один голос ответили Новак и Корбу. — А что случилось?
— Немцы начали наступление. Грандиозное! Такого еще не было с начала войны. Прямо на Москву. Вот!
Он бросил каску на скамейку и вытащил из кармана мятую газету.
— Я ее вытащил из кармана телогрейки начальника, — объяснил Балтазар. — Хочу опередить комиссара. Посмотрим, как нам теперь будет переводить последние известия Молдовяну.
— А пошел он к черту! — оборвал Балтазара Новак. — Читай!
Балтазар развернул газету и, как хорошо знающий русский язык, довольно быстро перевел слово в слово последние известия с фронта, опубликованные в «Известиях». Там говорилось, что за последние дни на курско-орловском и курско-белгородском направлениях противник развернул наступательные действия. Наступление его поддерживается большим числом бронетанковых частей, оснащенных новыми танками типа «Тигр», «Пантера» и самоходными пушками типа «Фердинанд». Советские войска оказывают упорное сопротивление…