Как всегда, кабинет комиссара был полон. Перед Молдовяну сидели члены актива и просто симпатизирующие антифашистскому движению из числа тех, кто душой и телом тянулся к нему. Были здесь и колеблющиеся, которым Молдовяну никогда не запрещал запросто бывать у себя.

Люди привыкли заходить туда, как к себе домой, даже если для этого не было никакого повода. Они рассаживались на стульях или подпирали стены стоя, а то и просто устраивались на полу, сами брали из кисета табачок, который всегда был для них у комиссара, попыхивали огромными самокрутками и слушали. Одни очертя голову бросались в споры, другие не осмеливались открыть и рта. Никто от них ничего не требовал, никого не принуждали к каким-либо заявлениям о присоединении к движению. Они могли находиться там сколько им заблагорассудится, могли уйти в любое время, и никто не стал бы их удерживать.

Взбудораженные или равнодушные, присоединившиеся к движению или продолжавшие оставаться нейтральными, они, однако, отражали определенный накал атмосферы внутри лагеря. Но сам факт того, что люди, не принуждаемые никем, переступили порог комнаты комиссара, следовало расценивать как победу. Особенно в атмосфере паники и разброда, которые все еще продолжали царить среди пленных. В самом деле, можно было удивляться влиянию, которое комиссар оказывал на некоторых из них особенно теперь. Столь же поразительной была и необходимость для определенного круга людей искать с помощью Молдовяну хотя бы минимального душевного равновесия во всеобщем безумстве людей.

Только Штефан Корбу приходил сюда по иным причинам. Его привязанность к Молдовяну объяснялась лишь тем, что тот побуждал Корбу к мыслям об Иоане. Он приходил, садился, как обычно, на пол, слушал, что говорит один или другой, ничего не воспринимал, словно вокруг него были не люди, а тени. Сквозь прищуренные веки он все время приглядывался к Молдовяну. Ему часто казалось, что ослепляющий образ Иоаны волшебно воплощается тут, рядом, в убийственно очаровательную реальность. Любое слово, произнесенное комиссаром, любой его жест, любая серьезная проблема спора для Корбу были лишь толчком к возрождению в памяти образа Иоаны. А в другом он и не нуждался.

Штефан Корбу вошел в кабинет в тот момент, когда Молдовяну открывал окно. В его резких движениях явно чувствовался гнев. Под низким потолком висело густое облако табачного дыма. Корбу остановился возле двери, прижавшись к стене. Холодный вечерний воздух ворвался в раскрытое окно, проник глубоко в комнату. Молдовяну немного постоял, держась руками за раму, жадно вдыхая чистый воздух, и вдруг как-то встрепенулся. Это невольно привлекло внимание Корбу. Он увидел сквозь ветки берез, как по ту сторону парка, в госпитале, кто-то открыл окно врачебного кабинета. В той неожиданности и эмоциональности, с которой Корбу воспринял виденное, таились те же самые чувства, что и прежде, когда Иоана действительно находилась там. Впечатление у обоих было настолько сильным, что оба затаили дыхание.

Молдовяну первым очнулся от околдовывающего чувства. Потер ладонью лицо, чтобы прийти в себя, и повернулся к Штефану.

— Нет! — воскликнул он. — Не могу согласиться с вами. Больше ничего, чем сказать, что их слухи абсурдны, я сделать не смогу. И бог весть сколько раз я это уже делал! Они же ни на йоту не верят моим объяснениям, тем хуже для них! Не везти же их на Карельский фронт, чтобы они посмотрели, продолжается ли война с Финляндией и что пленные финны не репатриированы, а лишь собраны вместе в один созданный для них специальный лагерь. И под Курск я их не повезу, чтобы показать, что ни один советский маршал не попал в окружение и что на самом деле ваши генералы во главе с фон Паулюсом находятся в лагере около Москвы. Или, может быть, поехать с ними на берега Каспийского моря, чтобы удостовериться в том, что легочные больные, выздоравливающие от тифа, инвалиды и генерал Кондейеску живут в санатории? Может, попросить турецкого посла нанести нам специальный визит, чтобы любители слухов убедились, что ему никто не выдавал мандата посредничать для выяснения у Германии условий капитуляции? Ну нелепо же! Так что господам остается лишь спать с узлами под головой и спокойненько ожидать появления немецких танков у ворот лагеря. А мы будем продолжать передавать правду об обстановке на фронте, как это делали всегда, честно, открыто, подробно. Лично я не вижу причины для озабоченности. Одним словом, не вижу необходимости в проведении мер, предложенных вами.

Штефан Корбу наконец понял причину гнева комиссара. Но к кому он был обращен? Слабый свет уходящего дня не позволял хорошенько разглядеть лица людей, находящихся там. Потом непроизвольно, следя за взглядом комиссара, он рассмотрел красивую голову Андроне, слегка склоненную набок.

— И все-таки я считаю это единственным выходом, — упорно настаивал тот.

— То есть? — недоуменно спросил Молдовяну.

— Сотрем в порошок к чертовой матери всех, и в первую очередь Голеску со всеми его реакционерами. Иначе они нас передушат до одного. В одно прекрасное утро мы, антифашисты, окажемся задушенными тем смрадом, который Голеску и его сподручные распространяют среди нас. Разве вы не понимаете, что их нельзя более терпеть?

Резким движением комиссар рванул воротник. Этот жест, вероятно, был своеобразной нервной разрядкой.

— Но как вы не можете понять, что такого рода мера не была бы лояльной?

— На мой взгляд, она была бы единственно необходимой мерой! — ответил на этот раз вызывающе Андроне.

— В ущерб движению? — вмешался доктор Анкуце.

— На благо ему.

— Не думаете ли вы, что это доказательство слабости? — возразил ему лейтенант Паладе.

— Напротив, мы доказали бы им, что мы сильны.

— Вместо логических аргументов употребить силу? — послышался из глубины комнаты голос Иоакима.

— Мы приводили им множество аргументов, и все-таки они не угомонились.

— Тогда что, поставим их к стенке?! — воскликнул чрезвычайно сердито доктор Хараламб.

— Я не предлагал этого.

Комиссар, засунув руки за пояс, стоял, прислонившись к подоконнику.

— Это одно и то же, господин Андроне! — устало проговорил он. — Око за око, зуб за зуб! Вы не в состоянии убедить противника в своей правоте, поэтому затыкаете ему рот кулаком. Они распространяют идиотский слух, вы бьете их кистенем по голове. Нет, господин Андроне! Это не в наших правилах, коммунисты так не поступают. Человеческое сознание не изменишь с помощью ножа.

— И все-таки, — продолжал настаивать Андроне, — я не отказываюсь от своего мнения. Голеску в настоящий момент наш самый большой враг, и он должен быть наказан. Изгнание его из лагеря успокоит людей, повысит наш авторитет.

Сидящий по ту сторону стола лейтенант Зайня сверлил Андроне неподвижным и суровым взглядом:

— Странное у вас мнение о нашем авторитете.

— Что ж, если вы согласны со мной — хорошо! Если нет, тем хуже для всего того, что я понимал под антифашистским движением.

Он поднялся со стула и бесцельно заходил по комнате, все время поглядывая на дверь, преследуемый хмурыми взглядами присутствующих. В самом деле, в поведении Андроне было что-то странное и непонятное. До сих пор их диспуты носили исключительно идеологический характер — обсуждались цели антифашистского движения, его состав, сущность коммунизма… Впервые разговор получил столь острый и более, чем когда-либо, опасный характер с сильным оттенком ультимативных требований. В конце концов, к чему стремился Андроне? Людям было трудно разгадать его истинные цели.

Лишь один Штефан Корбу, непроизвольно ассоциируя происходящее со смыслом того разговора Андроне с Харитоном, который он услышал через несколько дней после вступления в лагерь, проник в затаенные мысли Андроне и недоуменно спрашивал самого себя: «Неужели, черт возьми, никто не понимает, какую игру ведет сегодня Андроне? Уж не сам ли Андроне оказался в плену распространяемых в лагере слухов и теперь ищет повода к выходу из движения? А может быть, находясь под чьим-то пагубным влиянием, Андроне своим бегством стремится расколоть движение и скомпрометировать его, особенно в глазах сочувствующих и колеблющихся? Как это Молдовяну не может докопаться до сущности этих подспудных мыслей, если они даже мне ясны как дважды два?»