И тут же сам объяснил затруднение комиссара: «Да, но дело в том, что Молдовяну не знает тайны, которая стала известна мне еще в ту далекую зимнюю ночь, когда я стоял рядом с комнатой «штабистов» и слышал заговорщицкий шепот Андроне с Харитоном. Откуда знать комиссару, какое необычное признание сделал Харитон Андроне о том, как он был прокурором на процессе коммунистов и потребовал для Молдовяну максимального наказания — пожизненной каторги! А я молчу и буду молчать. Но неужели комиссару имя Харитона ни о чем не напоминает? В конце концов, ну их к дьяволу! Я и так убегу! Пусть будет все как есть, а я спрячусь в свою скорлупу, в подвале госпиталя, где меня ждет Иоана и где нет места человеческим пустякам и мерзостям».

Он обвел взглядом сидящих перед ним людей и удивился присутствию здесь Харитона. В комнату комиссара майор еще никогда не заходил.

«Э, нет! — воскликнул про себя Корбу. — Мне кажется, история начинает становиться интересной!»

Андроне готов был вот-вот выйти из комнаты, как вдруг комиссар взял его за руку и потянул назад.

— Подождите! Садитесь! — Он заставил Андроне сесть на стул перед собой. — Мы же ничего не решили. А надо решать… Что с вами?

— Ничего! — мрачно ответил Андроне.

— Вы как-то изменились за последнее время, — Молдовяну уловил вкрадчивый из-под бровей взгляд, который Андроне бросил в его сторону, но спокойно продолжал: — Да! Раньше вы были более уравновешенным, лучше владели собой и хорошо обдумывали каждое свое действие.

— А теперь разве я не думаю?

— По заявлению, которое вы сделали, я не сказал бы.

— И что, я теперь не владею собою?

— Вы торопливы, раздражительны, у вас нет перспективы. С моей стороны было бы несправедливо утверждать, что вы недостаточно основательно усвоили теоретический материал из прочитанных книг.

— Что же, разве я и теперь не усваиваю его?

— Возможно! Однако выводы, к которым вы приходите, меня беспокоят. — Комиссар положил ему на колени руки и посмотрел прямо в глаза. — Скажите мне, но искренне: уж не вы ли та самая первая жертва психоза, созданного слухами?

Лицо Андроне внезапно побледнело.

«Ага! — воскликнул про себя Штефан Корбу. — Нащупал!»

— Господин комиссар… — невнятно пробормотал Андроне, — как вы могли себе такое представить?

— Я ничего себе не представлял. Я только спрашиваю.

— Однако в вашем тоне звучит и обвинение.

— Хотите сказать, что я ошибаюсь?

— Да, вы ошибаетесь! — И он стал со странной горячностью говорить гневные слова, так что его едва было можно понимать. — Я категорически против того, кто осмелился бы обвинить меня в чем-либо подобном. Я ни на мгновение не поверил слухам, распространяемым реакцией. Напротив, я приложил все усилия к тому, чтобы рассеять их. У меня есть свидетели, готовые в любое время…

На лице Молдовяну появилась печальная улыбка.

«Черт возьми! — подумал Штефан Корбу. — Он более проницателен, чем я представлял себе!»

Комиссар слегка сжал рукой колено Андроне и почти равнодушным, без всякого подъема голосом сказал:

— Господи, да вас никто ни в чем не обвиняет! Зачем такие заявления?

— Я не хочу, чтоб вы меняли обо мне свое мнение!

— Отлично! Я обещаю вам его не менять. С одним условием.

— С каким?

— Устраните последнее сомнение.

Люди слушали и молчали. Никто не вмешивался, поскольку все знали, что никто, кроме Молдовяну, не сможет более авторитетно довести дело до конца.

— Мне показалось, — проговорил комиссар, не спуская с него глаз, — что наше движение вас отягощает и вы ищете предлог, чтобы эффектно из него выйти. — Андроне хотел было вскочить со стула, но его удержал Молдовяну. — Вы ожидали, — продолжал он, — что движение антифашистов расколется, поскольку я не согласен с предлагаемыми вами мерами, и люди выйдут из движения одновременно с вами? Прошу вас, отвечайте: этого вы ожидали? В этом заключалась ваша цель?

— Господин комиссар! — воскликнул испуганно Андроне. — Как вам это могло прийти в голову?

— Следовательно, в этом отношении я ошибаюсь, да?

— Да! Уверяю вас, ошибаетесь!. Что я стал бы делать вне движения? Что случилось бы со мною, если бы я перестал верить в движение? Нет, прошу вас, не думайте обо мне так.

Голос его звучал взволнованно и искренне. Комиссар поднялся.

— Тогда убедите Голеску, что у него нет причины бояться за свою жизнь. Я знаю, что он ждет этого ответа. От вас ждет его.

При этих словах комиссара рот Андроне перекосился, а сам он весь как-то сгорбился, словно от удара грома.

— Вернее сказать, — продолжал комиссар, — абсолютно необходимо, чтобы именно вы принесли ему эту весть. Хотя бы только с той целью, чтобы он не почувствовал к вам отвращения после того, как узнает, что именно вы выступали здесь против него. А он, я убежден, узнает об этом. Вот так все и станет на свои места, господин Андроне! Не вы оказались жертвой слухов, распространяемых реакцией. У меня нет сомнений в отношении вас, а Голеску и его окружение могут спать спокойно… Разве это не момент для нашего примирения?

Но Штефан Корбу, как и Сильвиу Андроне, а с ними и все остальные почувствовали в словах комиссара оттенок презрения. Стало ясно, что за его словами скрывается нечто большее, чем то, что он говорит. Разговор с Андроне явился своеобразным свидетельством того, что Молдовяну способен отличить в каждом из присутствующих правду от лжи. Но сможет ли Молдовяну сделать это, когда люди преподнесут эту ложь в золотой оболочке? Что он знает о каждом из них в отдельности, если многие тщательно скрывают свое прошлое? Какие слова могли бы выразить различие между ними, если преданность к движению определяется словами, а они одни и те же для всех? Было бы, разумеется, идеально подвергнуть людей проверке на оселке жизни и смерти. Но такое в лагерных условиях исключалось. Тогда как установить, кто честен, а кто нет?

«Вот, например, — размышлял в это время Штефан Корбу, — что можно сказать об Андроне и Харитоне? Если правда, что Андроне стало страшно и он захотел во что бы то ни стало бежать из рядов антифашистов, чего же здесь надо Харитону? Ведь известно, они спят рядом и делятся между собой всем, что у них на душе. Чем можно объяснить их присутствие здесь после того, что произошло у них, например, с доктором Анкуце?»

Андроне сидел, опустив голову, казалось, он был подавлен и взволнован.

— И все-таки, господин комиссар, — сказал он, помолчав немного, — вы мне предлагаете примирение в зависимости от обстоятельств?

Молдовяну улыбался. Он обошел Андроне и посмотрел на него с улыбкой:

— Клянусь, что нет.

— Вы все-таки имеете слишком превратное обо мне представление.

— Я ничего не таю в своей памяти.

— Если об этом не позаботятся другие и не напомнят вам.

— Не в моих правилах прислушиваться к наушничеству.

Андроне резко повернулся на стуле и обиженно посмотрел на комиссара.

— Не знаю почему, но у меня такое чувство, что вы смеетесь надо мной.

— Господин младший лейтенант! — вспылил Молдовяну. — Я не примечал за вами такой способности все осложнять.

— Я хочу вас убедить, что…

— Но я ведь тоже человек под богом! Так что не стоит возвращаться к первородному греху.

Взгляд у Андроне сделался тоскливым, в голосе слышались нотки унижения.

— Вам легко сохранять хладнокровие даже в самых критических ситуациях.

— Почему мне легче, чем вам?

— Потому что я впервые призван противостоять людям Голеску.

— Я его тоже впервые узнал здесь.

— Но вы более зрелый человек, у вас богаче житейский опыт. Вам приходилось иметь дело с военными трибуналами, вы прошли через тюрьмы, встречались с прокурорами разных мастей, доставалось вам и от королевских обвинителей…

— Куда там, завидный опыт, — ответил с иронией Молдовяну.

— Как бы там ни было…

— Нет, господин Андроне! Надо вам сказать с самого начала, что я познал только «прелесть» тюрем. От трибуналов, процессов у меня не осталось никаких особо «приятных» воспоминаний. Я имею в виду последний процесс. На допросах меня отделали с таким мастерством, что на процесс вынуждены были доставить на носилках. Я не знаю, какого цвета были стены трибунала и как выглядел королевский прокурор, который держал обвинительную речь. Я был наполовину живой, наполовину вознесенный на небо. Так что, как видите, господин младший лейтенант…