— Не знаю! После всего случившегося можно ожидать чего угодно. Ему только надо взять Голеску за горло, чтобы узнать все. А этого, слава богу, предостаточно! Сначала изолируют. Потом люди будут проходить мимо, словно не знают тебя. А в один прекрасный день он позовет меня в свой кабинет и скажет: «Вы вошли в движение, имея враждебные намерения, сообщали Голеску обо всем, что происходило в движении. Вы один из виновников несчастья генерала Кондейеску, инициатор «национального траура» по случаю Сталинграда, вы посредничали во встречах Голеску с фон Риде…»

— Замолчи! — воскликнул Харитон. — Прошу тебя, замолчи!

— А почему? — иронически спросил Андроне. — И тебе начинает становиться страшно? Вспомнил, что ты тоже принимал участие в этих переговорах?..

— Ну да, принимал! — рассердился Харитон. — Но мне не страшно, потому что ничего такого и не будет. Ты в самом деле нездоров и все преувеличиваешь. Разнервничался и говоришь глупости.

— Значит, у тебя крепкие нервы?

— Да! Крепкие, как железо!

— И ты счастлив этим?

— Да.

— Так как убедил себя, что Молдовяну не знает, какая существует связь между тобой и тем судебным процессом, который состоялся десять лет тому назад.

— Да, поэтому!

— Но кто подтолкнул комиссара сделать такое заявление? Кто снял с твоей души этот камень и освободил от всех неврозов, которые были до того? Кто?

— Ну, ты, ты! И что же?

— Тогда что же мне теперь делать? Молчать и дальше или пулей лететь к Молдовяну и сказать ему, что он ошибается? Похоронить в себе тайну или шепнуть ему на ухо, что в лагере находится некий майор Харитон, который мог бы рассказать о некоторых делах, связанных с процессом коммунистов, состоявшимся десять лет тому назад? А?

— Снова мне угрожаешь, Андроне?

— Я не угрожаю, а прошу только ответа…

— У тебя лояльность гиены.

— Мне льстит такое сравнение. Но я не стану отвечать аналогичной любезностью, так как сгораю от нетерпения услышать ответ на мой вопрос. Это мое право, мое оружие. Отвечай!

Неожиданный удар, нанесенный Андроне своему другу Харитону, был куда более болезненным для него, чем последнее сообщение Совинформбюро. Радость от того, что Молдовяну не помнил о Харитоне на суде, была короткой. Андроне настолько ее изуродовал, что она быстро перестала радовать Харитона. Связанные цепью соучастия, они взаимно определяли друг у друга подъем и падение настроения. Другого решения, как согласиться пока на шантаж и потом отплатить за это, не существовало. Поэтому Харитон спросил напрямик:

— Что ты хочешь от меня?

— Спаси меня! — ответил столь же прямо Андроне. — Твоя очередь меня спасать.

— Каким образом? С каким риском?

— Никакого риска, так как, спасая меня, ты спасаешь самого себя. Я пришел к выводу, что марьяж с Голеску опасен. Мертвец из могилы не встанет, немцы никогда не войдут в Москву. Единственный путь для нас — это путь с русскими на запад! Рядом с комиссаром в составе движения до конца. Даже, если надо, следует завтра же стать коммунистом. Мне не хотелось, чтобы подтверждались мои пророчества, но я предчувствовал, что все, кто останется вне движения, плохо кончат, несмотря на весь женевский бумажный хлам, который по идее должен защищать пленных. С Гитлером покончено, фортуна на стороне русских. Победитель устанавливает свои законы. С другой стороны, я, кстати, не переношу двойной игры. Мне всегда был неприятен этот союз с Голеску, но теперь поздно заниматься самобичеванием. Предпочитаю брать жизнь за грудки и из исторических событий извлекать пользу.

— Что предлагаешь?

— Вступить в ряды антифашистов! Прямо этим же вечером!

На лице Харитона не дрогнул ни единый мускул. В остекленевших глазах его не сверкнул ни единый огонек. Даже шрам, который, по обыкновению, в таких обстоятельствах становился пунцовым, оставался мертвенно-фиолетовым. Спокойствие Харитона казалось столь же странным, как и изменившийся голос:

— Хорошо, Андроне! Я согласен, пойду в антифашисты. — Харитон на мгновение запнулся, но потом продолжал: — А тебе не кажется, что Анкуце будет против?

— Я давно обхаживаю твоего Анкуце.

— В связи с этим?

— Да! И он мне дословно сказал: «Антифашистское движение открыто перед любым человеком!» Так что твое появление не станет неожиданностью. Их ошибка и состоит в том, что оно доступно любому. А нам останется лишь воспользоваться этой ошибкой… Ты готов?

— Готов! Я буду таким антифашистом, каким никто еще не был!

Это прозвучало как клятва. Андроне был настолько поглощен самим собою, что не обратил внимания на ту озлобленность, с которой Харитон готовился к будущей борьбе.

Андроне, пробираясь сквозь скопление людей, сам довел его до двери карантинного барака и подтолкнул вверх, к библиотеке.

— В добрый час! — пожелал ему Андроне от всего сердца.

В библиотеке Харитон неожиданно столкнулся с Голеску.

— Пришел за мной? — печально спросил полковник.

— Я пришел, чтобы остаться! — ответил Харитон предельно равнодушно.

Голеску, согнувшись от неожиданности, вытаращил на него глаза:

— И ты?

— И я, господин полковник. Надеюсь, вы знаете, что случилось под Курском. Как видите, каждый выбирает себе момент, когда присоединиться к антифашистскому движению… Имею честь!

Он обошел полковника, словно перед ним был не человек, а чурбан. Но никто не знал, как сильно испугался Харитон своей собственной смелости.

На другой день утром комиссар вместе с доктором Анкуце, Паладе и Иоакимом подошли к воротам. Часовой сообщил в караульное помещение о желании комиссара выйти из лагеря. Дежурный офицер, вероятно, задерживался по каким-то срочным делам, и никто не открывал дверь. Тогда они сели и стали ждать.

Бригады ушли на работу почти час назад. По инициативе Девяткина за последнее время было организовано еще несколько бригад — для работы в колхозе на картофельном поле, на машинно-тракторной станции, на стекольной фабрике, эвакуированной из Киева, и, наконец, для дорожных работ. Намеревались создать в Монастырке филиал офицерского лагеря, рядом с солдатским лагерем, и теперь туда проводили прямую дорогу.

Влайку оказался прав. Непосредственный контакт с реальной советской действительностью и людьми, с которыми приходилось встречаться пленным, во многом помог им понять основы социальной жизни советских людей. По обыкновению, тот или другой комиссар сопровождал по очереди все бригады, с тем чтобы на месте удовлетворить ненасытное желание пленных знать о жизни советских людей как можно подробнее. Но в лагере оставались антифашисты, которые по долгу службы все время находились внутри, а им тоже хотелось узнать кое-что о «тайнах» советской жизни. По предложению Молдовяну Девяткин разрешил им в относительно свободные дни бывать вне лагеря под руководством соответствующего комиссара.

Этим и объяснялось то, что Анкуце, Иоаким и Паладе вместе с Молдовяну теперь ждали, когда откроются двери. Послышался лязг засовов кем-то открываемых ворот. И тогда, когда должен был появиться дежурный офицер, из-за угла здания показался бегущий Сильвиу Андроне.

— Господин комиссар! — кричал он издалека. — Господин комиссар, подождите!

— Минуточку! — попросил Молдовяну дежурного офицера и повернулся: — Что случилось?

— Доброе утро!

— Вы что-то плохо выглядите.

На лице Андроне была видна явная, искренняя озабоченность, хотя глаза сузились, сделались еще настороженнее. Ему во что бы то ни стало хотелось выяснить, в какой мере изменилось отношение к нему комиссара.

— С ума посходили! — тяжело дыша, проговорил Андроне.

— Кто?

— Голеску и его окружение… Опять взялись за подстрекательство, распускают слухи.

— Какие слухи? — очень спокойно спросил Молдовяну.

— Что все это фантазия, обман… Что контрнаступление — чистейшая выдумка… Даже во сне, мол, нельзя организовать и развернуть его в объявленных масштабах, ведь всего только неделя…