Молдовяну рассмеялся.

— А чего мне бояться? Ей-богу так, товарищ Влайку… Что мне, голову отсекут за то, что из девяноста семи антифашистов Березовки один или двое, ну пять от силы, не захотят идти на фронт?

— Говоришь, девяносто семь?

— Точно! Тебе что, кажется мало?

— Нет, нет! — поспешил успокоить его Влайку. — Подсчитаем-ка только одних офицеров. Нас интересует количество офицеров-антифашистов… Значит, девяносто семь здесь, семьдесят в Оранках, тридцать в школе, кое-что есть и в солдатских лагерях, так что набирается… набирается…

Он мерил шагами комнату, почти забыв о присутствии Молдовяну, рассуждая сам с собою:

— Разумеется, посмотрим! Не сердись на меня. И у меня на душе всякого много накопилось. Поэтому я и набросился на тебя тут, не могу же я думать одно, а говорить другое. Дело в том, что во всех лагерях бурлит народ. Люди ищут пути разрешения многих проблем. Всюду, где мне пришлось побывать, слышу одно и то же требование: «Дайте оружие! Хотим на фронт!» Ладно! Подумаем сообща и посмотрим, как будет лучше. Но одно должно быть ясным для всех: эти люди хотят драться, а не просто идти следом за Советской Армией. Мы мечтали принять участие в свержении Антонеску и выбросить немцев из Румынии, а не быть нахлебниками. Понимаешь, парень? — Потом, подойдя к окну, он снова повернулся к Молдовяну: — Мы могли бы прямо сейчас поговорить с антифашистами?

— Конечно! Но почему ты не скажешь мне, что у тебя на душе?

— Как-нибудь потом расскажу…

— Как-нибудь…

— Тогда сегодня же, после собрания.

— А тот товарищ какие вести принес из Румынии?

— После собрания! Все тебе расскажу…

Внезапно похолодало. По небу потянулись свинцовые тучи. Но это не испортило настроения Марина Влайку. На лице его появилась улыбка, он казался помолодевшим. Он живо, по-юношески, спустился по лестнице.

— Знаешь, возьмем Девяткина с нами! — крикнул он через плечо комиссару. — Он солдат, и, может быть, это его заинтересует.

Но Девяткин сам шел им навстречу, размахивая письмом, свернутым треугольником.

Увидев на конверте почерк Иоаны, комиссар забыл о правилах субординации, приличествующих в подобных случаях. Лихорадочно развернул его и стал читать:

— Слава богу! — тихо проговорил Влайку, когда прочитал письмо Иоаны. — Словно камень с сердца…

Как только Штефан Корбу увидел их входящими в лагерь, он понял, что в жизни пленных наступил поворотный момент. Появление незнакомых людей всегда было связано с какими-то решениями командования лагеря. После этого в размеренной жизни лагеря обязательно происходили те или иные изменения.

Марина Влайку хорошо знали все румыны. Для них это был не простой посетитель. О нем они до того не только много слышали, но и приписывали ему необычайную биографию и самую невероятную роль в их собственной судьбе. Они видели в нем непосредственного начальника Молдовяну, от которого комиссар получал инструкции, касающиеся его обязанностей как коммуниста. Марина Влайку все считали ответственным за организацию и рост антифашистского движения в лагерях, где находились румынские военнопленные. Никто не забыл, что после его последнего посещения Березовки, накануне Нового года, несколько человек были посланы в антифашистскую школу, которая создавалась где-то под Москвой. Известно было и о том, что несколько месяцев назад Влайку прислал Молдовяну письмо, правда, об этом комиссар обмолвился лишь в присутствии антифашистов.

Какие сюрпризы и перемены принесет появление Влайку в Березовке?

Небо затянули черные тучи. День посерел, предвещая дождь, а может быть и бурю. Березы шумели под сильными порывами сухого ветра. Сама природа рождала тревогу в сердцах военнопленных.

Прежде чем войти в дом комиссаров, Молдовяну взглянул на толпившихся людей и увидел лейтенанта Зайню.

— Будь добр, позови антифашистов в библиотеку, — сказал он.

— Только актив?

— Всех до одного.

— И тех, кто на дежурстве?

— Пусть каждый оставит за себя кого-нибудь. Когда все будет готово, предупреди меня.

Эта весть тут же разлетелась по всему лагерю. Присутствие в лагере румынского коммуниста стали оживленно комментировать даже другие национальные группы.

Не имея достоверных сведений, не дожидаясь результатов конференции антифашистов, они строили самые невероятные предположения.

— Невозможно, чтобы приезд Влайку не был связан с какой-либо определенной целью.

— Что-то случилось.

— Не зря вот уже несколько дней в сообщениях русских ничего не говорится о фронте под Курском.

— Но что могло случиться?

— У меня такое впечатление, что вся эта история, начавшаяся несколько дней тому назад, не что иное, как пустой звук.

— И тогда?

— Любая причина имеет следствие, любое следствие — причину.

— Ну, чего будоражишь душу? Знаешь что-нибудь определенное?

— Чего нужно здесь Влайку?

— Пока ничего точно не известно. Можно только предполагать.

На мгновение наступило молчание, столь же тягостное, как и то беспокойство, которое ими овладело. Потом раздался чей-то уверенный голос:

— Я знаю!

Люди, сбившись в кружок, каждый на свой манер пытались проникнуть в тайну. Они повернулись к тому, кто объявил себя всезнающим, и увидели, что это полковник Голеску.

— Антифашистов вывезут из лагеря, — твердо заявил он. — Где-то на Урале создают поселение только для антифашистов. С какой целью? Чтобы специально подготовить их для диверсионных действий в немецком тылу. В подходящий момент их перебросят через линию фронта. А пока Влайку приехал для того, чтобы выяснить настроение пленных. Через несколько дней в нашем лагере уже не увидите ни одного антифашиста…

Люди были настолько возбуждены, что им и в голову не пришло спросить Голеску, откуда ему все это известно. Когда-то ходили слухи, что антифашистов распределят по колхозам и промышленным предприятиям, где они будут жить и работать на свободе. Так что новое объяснение никому не показалось странным. Напротив, оно невероятно быстро овладело пленными и облетело весь лагерь с его четырехъязычным населением.

— Румынские антифашисты покидают лагерь! Через день-два отправятся и венгры, немцы, итальянцы…

Пленные бурлили, метались из одного конца лагеря в другой, словно испытывая дьявольское удовлетворение от этого нового, панического состояния душ. Каждый считал своим долгом высказать свое мнение, придумать что-нибудь новое, еще более невероятное.

Единственным, кто остался равнодушным ко всему и не мог понять происходящее, был Штефан Корбу. Впервые он вдруг подумал, что антифашистское движение никогда не заменит в его сознании Иоану, что никакое иное сильное чувство не в состоянии быть столь же сильным и абсолютным, как чувство, питаемое им к Иоане.

Все в это решительное мгновение зависело от простого слова. Одно-единственное слово могло бы перевернуть весь образ мышления Штефана Корбу и заставило бы его отказаться от побега, вернуло бы ему душевное равновесие, в котором он так нуждался. Если бы Молдовяну, например, обнял его за плечи и так привел в библиотеку, а по дороге сказал: «Да жива, жива Иоана! Только что я получил от нее весточку. И через две-три недели она снова будет среди нас…» — то это, бесспорно, возродило бы Штефана Корбу, его жизнь получила бы иной смысл.

Но чуда, которого он ждал три месяца, не произошло.

Он побродил какое-то время среди толпы, желая с кем-нибудь поделиться той болью, которая охватила его душу, но не нашел никого, кто мог бы его понять. Штефан Корбу слышал насмешки тех, кто видел, как он колеблется, войти или не войти в библиотеку, но он был настолько удручен, что их зубоскальство не производило на него никакого впечатления. В конце концов он, не замеченный никем, проскользнул в подвальное помещение, где обычно встречался с Новаком и Балтазаром. Они оба были там. Новак копался в мешке с сухарями, Балтазар сосредоточенно пересчитывал деньги, сложенные в пачку.