«Даже с этими людьми меня ничто не связывает, — подумал Корбу. — А я все равно отдаю себя в их руки».

— Всего мы имеем триста семьдесят четыре рубля, — произнес Балтазар, радостно потирая руки. Он поднял голову и увидел Штефана Корбу. — Что с тобой, мечтатель?

— Да ничего, а что может быть? Пришел тебя спросить… — Он заколебался, почувствовав, что сознательно подталкивает свою судьбу к фатальной развязке. — Когда уходим?

— А, вот в чем дело! — пробурчал Балтазар, не спуская с него глаз.

— Да, вот в чем!

— Значит, потерял терпение?

— Пора бежать, — ответил Корбу с неожиданной яростью. — Вот и все. Бежать! Придумал, как выбраться из лагеря?

Где-то очень близко — показалось, что над головой, хотя они и сидели в подвале, — загремел раскат грома. Приближалась буря…

Раскаты грома следовали один за другим. На этот раз загремело где-то совсем близко. Марин Влайку пришел сюда с Девяткиным и Молдовяну. Он отказался влезть на импровизированную трибуну, которую антифашисты спешно соорудили в глубине комнаты под портретами Маркса и Ленина. Подсев к антифашистам, словно к случайно встретившимся на перекрестке дорог путникам, он улыбнулся и заговорил:

— Мне нравится буря! Нравится противостоять ей, идти против нее. Если бы не дела в такой час, я пошел бы прогуляться. Чертовски хорошо! Один на один со своими мыслями. В лицо бьют дождь, ветер, а тебе наплевать. Ничто так меня не успокаивает, как дождь и ветер. Что поделаешь — я по натуре бродяга. А вам не нравится буря?

«Что за человек! — подумал с удивлением Молдовяну. — Двумя словами смог растопить лед!»

Даже на стуле Влайку сидел не как все. Он повернул стул спинкой к присутствующим и по-юношески лихо оседлал его. Оперся о круглую спинку стула и окинул присутствующих теплым, открытым и искренним взглядом.

Немного помолчав, он заговорил живо и четко:

— Не ждите от меня чего-то невероятного. Мне нечего добавить к тому, что вы прочли сами в сводках, и тому, что сказал вам комиссар. Я не знаю никаких секретов и приехал к вам не для того, чтобы рассказать что-нибудь необычайное. Единственно, что могу сообщить из известных мне сведений, так это только то, что немцев бьют. И бьют так здорово, что никакие в мире примочки не помогут. Фронт покатился на запад и остановится только в Берлине. К несчастью, в этом направлении лежит и наша Румыния. У нее теперь существуют две перспективы: одна — это остаться с Германией до конца, и тогда ей придется испытать то же, что и Германии, и другая — повернуть оружие против Германии, и в таком случае она будет спасена. В какой-то мере это второе решение зависит от вас, антифашистов в лагерях. Вот ради этого я и приехал сюда. Прежде всего нам необходимо поближе познакомиться друг с другом и поделиться нашими заботами. Нам, коммунистам, хотелось бы рассказать о своих опасениях. Должен сказать, что нас больше всего волнует судьба Румынии. Потом нам надо подумать о наших будущих делах. Если мы действительно любим страну и нас искренне беспокоит ее судьба, попробуем вместе найти пути спасения от тех разрушений, которые ей угрожают…

Он сделал паузу и кашлянул. Люди пристально смотрели на него. Каждому хотелось, чтобы Марин Влайку говорил и говорил.

Но он широко улыбнулся и закончил словами:

— Надеюсь, я вас особенно не утомил своим докладом. Между нами говоря, у меня никогда не было ораторского таланта, так что не взыщите. Что же касается всего остального, прошу прямо, без обиняков. Еще раз повторяю и даже настоятельно требую: не опасайтесь говорить то, что вы думаете. Пусть все будет как между настоящими друзьями. Затаенные мысли — единственное, что может быть страшным в нашем положении. Помните, как говорится в пословице: бойся не ту собаку, которая лает, а ту, которая молчит и хвостом виляет… Одним словом, смелее!

Последовало долгое молчание. Скрипели стулья. Люди волновались, но никто не осмеливался говорить от имени всех присутствующих.

Вдруг Анкуце почувствовал, что взгляды всех с надеждой устремились на него. Он поднялся:

— Господин Влайку, вы затронули наше самое больное место. Не в первый раз вы говорите нам, что от нас зависит будущее Румынии.

— В какой-то мере, — уточнил Влайку. — Так как главную роль все равно должна сыграть сама Румыния. У нас неопровержимые сведения, принесенные нашим товарищем. Великий поворот все равно решается в Румынии. Там достаточно патриотических сил, и было бы ошибкой думать, что они сидят сложа руки. Существует коммунистическая партия, существует рабочий класс… Но об этом мы сегодня еще поговорим… Извините меня, что я перебил вас.

Анкуце слегка наклонился вперед и, сцепив руки перед собой, продолжал:

— Так вот, то, что на плечи военнопленных антифашистов ложится часть задач по спасению Румынии, для нас не является чем-то неожиданным. Мы обсуждали это с нашим комиссаром, господином Молдовяну, десятки раз. Даже между собой мы столько раз обговаривали разные варианты, что я просто не могу сказать, существует ли проблема, которая не обсуждалась бы. Было время, когда мы считали, что личное письмо к родственникам и друзьям в Румынии, листовка или призыв к солдатам на фронте, ко всему народу — наиболее разумная и эффективная форма нашей деятельности. Результатом всего этого явились такие письма, обращения, листовки, которые подписали даже люди, не входившие в наше движение. Их передавали по радио, читали на переднем крае через усилительные установки, сбрасывали с самолетов.

— Думаете, что они не достигли цели? — прервал его снова Влайку.

— Напротив, я убежден, что они сделали свое дело! Немало румынских солдат и офицеров, перейдя линию фронта, сдались в плен с этими листовками, нанизав их на конец штыка. Среди нас находится майор Ботез, который может подтвердить, что они попали даже на рабочий стол Антонеску.

— Представляю себе, какое удовольствие они ему доставили, — засмеялся Влайку, вызвав всеобщее оживление. — Кто майор Ботез?

— Я! — поднялся тот. — Полностью подтверждаю слова доктора Анкуце.

— Вы попали в плен под Сталинградом, не так ли?

— За несколько недель до полной капитуляции с одной из окруженных группировок. Но перед тем, недели за три, я был в ставке. Меня Антонеску лично послал к окруженным, чтобы разобраться в положении войск на месте.

— Но он не предусмотрел, что вы попадете в Березовку!

— Он еще много чего не предусмотрел.

— Среди прочего — и того, что вы окажетесь антифашистом!

— Вот именно! Я еще в Румынии входил во враждебно настроенную по отношению к маршалу группу. Она состояла исключительно из старших офицеров, которые не были согласны с проводимой Антонеску политикой. Так что для меня плен…

— Все, что вы рассказываете, чрезвычайно заинтересовало меня. Я просил бы вас после собрания остаться. Мне бы очень хотелось с вами поговорить.

— К вашим услугам!

— Извините, доктор, — обратился Влайку к Анкуце, — но вы сами вынудили меня вмешаться. На чем мы остановились?

Реплика Влайку не помешала Анкуце: ему самому необходимо было собраться с мыслями. Он заговорил только после того, как тщательно и спокойно протер очки, потер обратной стороной ладони усталые веки.

— Я уже говорил о письмах и листовках. Это была единственная наша форма активного проявления недовольства гитлеровской войной. Они нас в какой-то степени удовлетворяли, так как ими пользовались для бегства из армии. Но мы никогда не питали иллюзий, что наши призывы убедят Антонеску отвести румынские войска с фронта. Поэтому мы и прекратили обращаться с такого рода призывами. Но если сегодня вы или кто другой попытались бы нас убедить, что они все-таки необходимы…

— Я даже не стану пытаться, господин доктор. Я согласен с вами.

— Но в то же время вы говорите, что от нас в какой-то мере зависит спасение Румынии.

— Правильно.

— Ну хорошо. — Анкуце искал глаза Молдовяну, но комиссар так низко нагнулся к Девяткину, что доктор не мог поймать его взгляда. Тогда он посмотрел прямо в сверлящие глаза Марина Влайку. — В таком случае я позволю себе быть предельно искренним. Мне не хотелось бы, чтобы я был превратно понят, но у меня такое ощущение, да и не только у меня, что наше антифашистское движение зашло в тупик. С одной стороны, у него высокая цель, которую мы пытались понять и которой старались верно служить; с другой — наше горячее стремление и усилия, которые мы прилагаем для ее достижения, обречены быть сугубо теоретическими. На этом заканчивается вся наша деятельность. Война перевернула в нас все до основания, потом появились вы и подвергли нас новым тяжелым испытаниям, ко всему этому прибавились наши собственные внутренние переживания. В результате мы сильно изменились, стали далеко не теми, какими пошли на войну. А вы сидите сложа руки и ничего не предпринимаете, чтобы как-то это все мы реализовали в жизни. Мы варимся в собственных тревогах, а вы и не думаете, что это так же опасно, как молчание и безразличие, которыми нас окружают наши «друзья» по лагерю. Вот почему я считаю, что мы достигли мертвой точки.