— Мертвой точки, — мягко повторил Влайку. — А вы не преувеличиваете?

— Никоим образом!

— А уж не наоборот ли: высшей живой точки? То, что мы, марксисты, называем количественным накоплением, которое превращается в качественно новое явление?

— Не знаю, меняет ли каким-нибудь образом это определение сложившееся положение?

— По моему скромному мнению, это меняет его радикально.

— В чью пользу?

— В вашу.

— В нашу? — разочарованно отозвался Анкуце. — И какой же, по-вашему, господин Влайку, выход из этого безвыходного положения?

— Было бы интересно узнать, нашли ли вы какое-нибудь решение?

— У нас есть одно. Точнее, оно было подсказано не далее как вчера господином Молдовяну и явилось своеобразным подтверждением наших сомнений. Хотя…

— Хотя?..

— Сегодня ночью кое-кто из нас, обсуждая вот эту самую проблему, пришел к выводу, что недостаточно желать этого только нам, узкому кругу людей. Недостаточно, если даже к нему примкнет все антифашистское движение в Березовке.

— Но вы так и не сказали, к какому решению пришли.

— Господин Влайку, теперь у нас их два.

— Тем лучше. Послушаем!

— Вчера мы думали, что единственный выход — это идти на фронт, чтобы доказать нашу готовность драться за дело антифашизма.

— А что решили сегодня?

— После разговора с господином Молдовяну мы поняли, что первое решение успокоит только наши собственные тревоги, то есть тревоги тех, кто находится здесь. Но мы ведь не единственные пленные антифашисты. Почему бы нам не встретиться с антифашистами из других лагерей и не решить, что надо делать? Представляете, что было бы, если бы к нашему плану присоединились и другие активисты?

Влайку удивился не столько страстной ярости, с которой Анкуце вырвал из глубины своей души эту тайну, сколько волнению и смущению, которое охватило остальных.

Для Андроне это было более чем неожиданно. Он никогда не слышал ничего из того, о чем говорил Анкуце. Опять о нем позабыли, то ли случайно, то ли умышленно. Это и вывело его из себя. Он отметил шум и недоумение большинства присутствующих и подумал, что было бы непростительной глупостью не воспользоваться подвернувшимся случаем.

Даже сидящий рядом Харитон не преминул подстрекнуть его:

— А ну дай ему! Научи уму-разуму!

Андроне начал говорить медленно, будто он имеет в виду не себя, а просто комментирует сложившуюся вокруг него атмосферу. Андроне помолчал, пока Влайку наклонился к Молдовяну и спросил, вероятно, кто он такой. Это еще сильнее его раззадорило.

— Мне не хотелось бы ошибиться, но у меня такое чувство, будто бы в нашей среде ощущается приближение бури. Заявление доктора Анкуце разразилось над нашими головами словно гром среди ясного неба. «Мы хотим идти на фронт! Мы готовы драться за дело антифашизма!» Кто это «мы»? И если речь идет не обо всем движении, то что это за группа инициаторов, которая ставит себя над движением или вне его? Может быть, и нас волнует проблема вывода движения из застоя, в котором мы оказались. Может быть, и у нас есть какие-то предложения. Почему же нас, рядовых антифашистов, никто ни о чем не спрашивает?

Очевидно, это была довольно грубая попытка обратить на себя внимание Марина Влайку и любыми средствами приковать его интерес к себе или, по крайней мере, быть просто замеченным.

Словно по сигналу, все заговорили.

— Вот именно! Почему от имени всего движения выдвигаются неизвестные ему идеи?

— Все это пахнет авантюрой.

— Какой толк, если сто или двести антифашистов пойдут воевать против Антонеску!

— Его не смогли скинуть там, на родине, что же сможем сделать мы здесь?

Кое-кто продолжал возмущенно выражать недоумение, негодуя, словно речь шла не о простом умозаключении, а об окончательном решении, после которого надо было беспрекословно идти обмундировываться, строиться, грузиться и отправляться на фронт.

Анкуце воспользовался паузой после такого взрыва недовольства и поднял руку, призывая к тишине:

— Господин Влайку, реакция моих друзей вполне оправдана. Мы просто хотели предложить всем обсудить вопрос об отношении людей к фронту. Я уверен, что в других лагерях офицеры и солдаты — антифашисты вынашивают ту же самую идею. В конце концов надо их спросить. Тем более что это, как мне кажется, одна из главнейших проблем: надо же узнать, что думают другие антифашисты по этому поводу. Мне все это пока представляется довольно туманным. Может быть, следует создать инициативный комитет или выбрать делегацию…

Послышались те же самые недовольные, сливающиеся воедино голоса, казалось, дирижируемые исподтишка Андроне:

— Предложения, одни только предложения! Комитеты, делегации! А что делать этим комитетам и делегациям?

— Гулять! — насмешливо ответил Анкуце и тут увидел, что большинство скорее сожалеют, что с ними не посоветовались, чем не понимают предлагаемого решения. И тогда он уже другим голосом продолжал: — Разумеется, я шучу! У делегации была бы четкая цель. Ездить из лагеря в лагерь, говорить с каждым активистом в отдельности. Особенно с солдатами, поскольку солдаты составляют истинную силу антифашистского движения среди военнопленных румын. Найдем общую основу. Составим совместный план работы. Наконец, перейдем от сентиментальных заявлений к конкретной работе. И мне не хотелось бы думать, что вы отвергнете это предложение.

— Посмотрим! — Голос Андроне прозвучал на этот раз одиноко, но с сухой иронией. — Не знаю, надо ли нам смешиваться с солдатами. Солдаты нас ненавидят!

— Вот именно потому и надо, что ты и кое-кто еще полагают, что солдаты нас ненавидят.

— Полагают?! Вспомни, что случилось с бригадой лесорубов. В тот день, когда вы встретились с солдатами из Монастырки, какими глазами они смотрели на вас и как смеялись над вами, когда вы сказали, что вы антифашисты.

Среди сидящих рядом с доктором послышался ропот. Люди шепотом о чем-то советовались, полагая, что необходимо рассеять впечатление, которое Андроне произвел на большинство присутствующих.

Наконец встал Иоаким. Пригладив тыльной стороной ладони свои пышные усы, он не спеша заговорил:

— Что касается молвы о пропасти между солдатами и офицерами, то мне кажется, она излишне преувеличена. Частному случаю придают размеры всеобщего явления. Когда мы были в Монастырке, слава богу, ни один солдат не набросился на нас. Доктор Анкуце хорошо сделал, что открыто заявил о том, что нас волнует. Пусть это сделано несколько нервознее, чем это свойственно ему вообще. Его беспокойство присутствующие вполне разделяют. Но решение в ваших руках. Это все, что мне хотелось сказать. Я благодарю вас за возможность быть искренним до конца.

Влайку немного подождал. Но никто больше не поднимался. Тогда он повернулся к Молдовяну и спросил его, не хочет ли тот подвести итог беседы. Комиссар отрицательно качнул головой. Он чувствовал, что Влайку и на этот раз преподнесет какой-нибудь сюрприз, которого все ждут с момента его появления в Березовке.

Влайку поднялся, повернул стул к себе и крепко обхватил руками спинку.

— Я попытаюсь быть очень кратким, — начал он. — Чтобы не испытывать слишком долго ваше терпение, могу сразу же сказать: мне нравятся ваши волнения и тревоги, ваши поиски выхода из того, что доктор Анкуце назвал «безвыходным положением», что они протекали где-то подспудно среди вас и теперь уже ни для кого не являются секретом. Мне бы не хотелось преуменьшать значение вашей инициативы, но должен вам сказать, что не вы одни размышляли над этим. Чтобы рассеять ваши сомнения по поводу так называемой пропасти между офицерами и солдатами, могу вам объявить, что солдаты первые пошли вам навстречу. Хотите доказательство? Смотрите!

Он вытащил из полевой сумки пачку листков, разгладил их, надел очки и начал читать: