День присяги и в самом деле начался неудачно.
Мрачно понурив голову, шел подполковник по плацу, где уже собрались офицеры и рядовые полка.
С моря дул сильный ветер. Он осыпал берег белыми клочьями морской пены. Гнул редкие, сухие травинки и с мелодичным шорохом гнал по плацу серебристо-белый прибрежный песок. Трепал яркое полотнище знамени.
В стальном шлеме, с кожаным ремнем под широким подбородком, Йост подошел к знамени. Плотный вышитый шелк тяжело бился о древко.
Майор Шрайфогель доложил, что полк построен. Йост некоторое время молча смотрел на новобранцев. Потом поднял правую руку, сжатую в кулак. Голос его звучал пронзительно.
Всего несколько фраз, несколько обычных слов. Он прокричал их навстречу ветру.
Подразделение было построено в каре, все взяли винтовки «на караул», потом раздалась барабанная дробь. Ее суровый звук еще не смолк над плацем, как голос, звонкий как ветер, и песок, и море, произнес первые слова присяги:
— Перед лицом всевышнего клянусь, что я…
Чуть помедлив, новобранцы тоже забормотали:
— Перед лицом всевышнего клянусь, что я…
И Йост дрожащими губами беззвучно повторял:
— Перед лицом всевышнего клянусь, что я…
И тут возникла пауза — слышно было лишь пение ветра — перед тем, как новобранцы хором повторили начало.
— …готов беспрекословно повиноваться фюреру германского рейха и народа, — кричал звонкий голос, и новобранцы глухо вторили ему.
— …верховному главнокомандующему вермахта Адольфу Гитлеру, — четко заклинал этот голос.
— …быть храбрым солдатом! — Голос взметнулся над плацем, и солдаты гордо взяли на себя это обязательство.
— …и в любое время… — теперь в голосе уже звучал гром фанфар. Резкий и неумолимый, он влился в многоголосое эхо, — пожертвовать жизнью во имя этой священной клятвы!
И новобранцы хором торжественно поклялись пожертвовать жизнью.
Йост тоже тихонько повторял слова присяги. Рядом с ним развевалось на ветру знамя, и вновь зазвучали барабаны. Подполковник сжал пухлые губы и смотрел прямо перед собой. Он был захвачен этой присягой. Хорошая присяга. Она каждому указывает его место. Все объясняет. И перед каждым ставит свои задачи.
Каре нарушилось, затем полк прошагал по плацу, чтобы вновь построиться к торжественному маршу.
Йост между тем механически твердил последние слова присяги: «…пожертвовать жизнью во имя этой священной клятвы!» Это боевое задание, долг. Пожертвовать жизнью во имя этой священной клятвы. Во имя чего? Во имя клятвы. Ну да, само собой разумеется, и все-таки — во имя чего? Грянула музыка. Прусский королевский марш.
Йост, стоя возле знамени, смотрел на приближающуюся колонну. Все офицеры были с кортиками. Прозвучали слова команды, и земля задрожала от парадного шага.
«Перед лицом всевышнего клянусь…» Йост никак не мог понять, в чем же он, собственно, клянется. Хотя все еще пребывал в возбуждении.
Ефрейтор Ковальский тоже присягал, думал он. И как он мог стать предателем! Или он не знал, какие обязательства взял на себя? Правда, тогда еще не было указаний приводить к присяге в особо торжественной обстановке. Но это, разумеется, чепуха. Присяга есть присяга, когда бы ты ее ни приносил.
«Доложите королю!» — играла музыка. «Доложите королю!»
Йост вспомнил другую присягу, которую он приносил когда-то.
Король ушел. В самый тяжелый час. И присяга пропала втуне.
Мимо него проходила первая эскадрилья, ведомая красным от напряжения капитаном Бауридлем. Йост поднял руку для приветствия. И слегка наклонился вперед. Он видел направленные на него взгляды, его глаза блуждали по лицам солдат. Благонадежны ли вы или тоже немножко предатели? Сквозь звонкие голоса горнов пробивалась глухая равномерная дробь барабанов.
Шеренги сменяли друг друга, неразличимо одинаковые во всем, кроме лиц. По лицу можно заметить, когда из-за солдата проглядывает человек. И его нельзя упустить. Об этом Йост однажды беседовал с Бертрамом.
На подходе была вторая эскадрилья, и Йост бросил взгляд на маленький четырехугольный флаг с темным орлом на светлом шелке.
Потом он опять впился взглядом в лица солдат, как бы проверяя глаза марширующих. Сердце его билось в такт музыке и торжественному шагу. Его адъютант, лейтенант Хааке, заметил, что лицо командира мало-помалу проясняется. И наконец на нем появилось довольное выражение. Третья эскадрилья под командованием капитана Штайнфельда маршировала особенно браво. Впрочем, эти люди вызвали у Йоста и досаду тоже, в связи с унтер-офицером Книхтлем.
Хартенек вел свою полуэскадрилью. Лейтенант Бертрам был все еще несколько бледен. На какое-то время я избавлюсь от них обоих, с приятностью подумал Йост.
Последней шла рота воздушно-десантной пехоты, замкнутое единство, куда более парадное, нежели эскадрильи. Но именно в этой роте служил ефрейтор Ковальский. «Ефрейтор наверняка был связан с кем-нибудь в своем подразделении», — так сказал советник уголовной полиции. Глаза солдат сияли, их юные лица были свежи и полны решимости.
Но Йост уже не верил этим лицам. Кто может знать, сколько братьев было у невесты Зандерса?
Грянула музыка. «Доложите королю!» Йост бездумно повторял про себя текст, который солдаты пели до войны на эту мелодию:
Вторая половина дня была свободной от службы. Йост велел отвезти себя домой. Правда, в казино готовились к торжественному ужину, но Йост отправил своего адъютанта к майору Шрайфогелю, чтобы тот заменил его на ужине. История с Ковальским испортила ему весь этот день. С тех пор как его повысили в чине, подполковник стал с бо́льшим сочувствием относиться к новому государству. Теперь он с ним согласился. Он знал, что говорят об органах следствия, о концентрационных лагерях и тюрьмах. Они переполнены? Значит, надо строить новые. Недовольных следует изолировать. Йост вдруг страшно испугался недовольства. Куда это может завести? Что, если оно получит распространение в армии, которая только-только восстанавливается? Пусть делают что хотят с ефрейтором Ковальским, пусть хоть семь шкур с него спустят, лишь бы парень заговорил, сознался, кто еще из недовольных есть в подразделении, лишь бы выдал, кто стоял за ним, кто этот подстрекатель. Это всего важнее. Дурную траву с поля вон! А иначе не выстоять, думал Йост.
В дверях своего дома он столкнулся с врачом Марианны, доктором Керстеном. Высокий, с соломенно-желтыми волосами, он смотрел на Йоста сверху вниз.
— О, ребенок будет замечательный! — воскликнул он. — Я только что еще раз осмотрел вашу жену, все в полнейшем порядке.
— Весьма рад, — сухо ответил Йост. Он терпеть не мог доктора Керстена. Гинекологи вообще были ему антипатичны. И потому не пожал руки, касавшейся тела Марианны.
Врач обиженно поднял светлые брови и ушел, размахивая руками.
Йост прошел к себе в кабинет, даже не спросив о Марианне. Но вскоре она сама пришла к нему. Она очень располнела. Йост старался смотреть мимо нее, но это было невозможно. Она стала чересчур толстой. Казалось, она заполняет собой всю комнату.
— Почему ты не предупредил, что приедешь? — жалобно спросила она. — В доме нет никакой приличной еды.
И голос у нее тоже изменился. Он стал грубее, в нем теперь звучала жесть.
— Для меня почты не было? — не ответив, спросил Йост.
— Может, тебе сварить два-три яйца? Я велю подать колбасы, — предложила Марианна. Она подошла поближе. Он чувствовал ее взгляд и тоску в этом взгляде. Тогда он обернулся и проворчал:
— Не стоит из-за меня утруждаться!
Как это глупо, какой фальшивый тон! Он разозлился на себя и обиделся на нее за эти свои слова. Она меня до этого довела, возмутился он. Но Марианны уже не было в комнате.