Потом появилась горничная с подносом, который она поставила на низкий курительный столик.

Перекусив, он так и остался сидеть возле этого столика. Закурил сигарету. Он слышал тяжелые шаги Марианны в ее комнате. Ей тоже несладко, подумал он.

Когда он вошел к ней, на ее расплывшемся лице забрезжила робкая улыбка. Смею ли я радоваться?

Йост молча протянул ей руку и удивленно огляделся в комнате. У окна стоял мольберт с неоконченной картиной. Рядом на стуле лежала палитра. Краски на ней засохли. По полу были разбросаны металлические тюбики, кое-где виднелись пятна краски.

— Ты опять пишешь? — спросил Йост.

— Так, немножко, — извиняющимся голосом произнесла Марианна.

— Но тебе это, наверно, вредно!

Что это было, забота или досада? Марианна не выпускала его руку из своей. В некотором смущении стояли они друг против друга.

В конце концов Марианна сказала:

— Я устала, мне хочется сесть.

Она опустилась на кровать и потянула его за собой. Ее мягкие округлые движения нравились ему, но мешало ее затрудненное дыхание.

— Как мило, что ты все-таки пришел! — сказала Марианна и погладила его по руке. Но в ее словах слышался укор.

Он чувствовал себя так, словно вдруг очутился в чужой стране. Обычно он поднимался к ней, только когда хотел ее. А этого уже давно не случалось.

Сейчас здесь пахло живицей. Занавески остались только на одном окне. Яркий свет бил в комнату. На бешено дорогих обоях висели прикрепленные кнопками репродукции и несколько рисунков, по-видимому, ее собственных.

— Присядь же, — попросила она, и Йост сел рядом с ней.

Ордена на его груди тихонько звякнули. Они молча сидели рядом, и вдруг Марианна сказала:

— Ты можешь сейчас его услышать…

Она взяла руку Йоста и приложила к своему большому животу.

Это было очень странно. Он ощутил движение под рукой. И почувствовал разом и смущение, и благоговейный трепет, и отвращение. Он улыбнулся с мягкой грустью и покачал головой. А что на это скажешь?

То был для них первый хороший час за долгое время. Йост продолжал улыбаться, добродушно кивая.

— Это твой ребенок! — заверила его Марианна. Уж лучше бы она промолчала!

Он не ответил. Улыбка на его губах, медленно остывая, застыла в конце концов в сердитую гримасу.

Марианна увидела эту перемену в его лице, на котором не дрогнул ни один мускул, оно просто стало таким же неподвижным, как его взгляд.

Радостное живое тепло, только что переполнявшее ее, отступило, надежды увяли под этим холодным взглядом.

Йост был ревнив. Марианна ни словом не обмолвилась ему о том, что начала заниматься живописью. Прежняя жизнь опять проснулась в ней. Она больше не принадлежала ему, а может, и никогда не принадлежала. И даже если она обманула его, это довольно безразлично, так или иначе, она теперь пойдет своей дорогой.

Он покачал головой.

— Да, да, — твердила Марианна, прижимая к себе его руку.

— Даже если это так, как ты говоришь, — сказал Йост, еще раз окинув взглядом комнату, — он никогда не будет моим ребенком.

— Но я клянусь тебе своей жизнью! — Ее голос звучал совсем глухо. Она припала к его плечу и заплакала.

Ему ничего не оставалось, как только успокаивать ее. Волноваться ей вредно.

— Да ладно уж, ладно, — нетерпеливо бросил он и провел рукой по ее волосам.

— Ты мне веришь, да? — всхлипнула Марианна.

— Да, Марианна, почему я должен тебе не верить?

— Я ведь иногда лгала тебе.

— Но на сей раз — нет, я знаю! — продолжал он утешать ее и с горечью подумал: вот так всегда кончается. Надо было бы сохранять твердость, но опять он потерпел поражение.

Впрочем, вид ее комнаты напомнил ему студию в Берлине, служившую ей жильем. Разве не так же она плакала у него на плече, когда от нее удрал тот человек, Хайн Зоммерванд. Это воспоминание было не из приятных.

Вдруг он вспомнил об аресте ефрейтора Ковальского. И вскочил.

— Ты с ним хоть раз виделась?

Она сидела с заплаканными глазами, испуганно подняв руки. На ее щеке был красный след от звезды на его погоне.

— С кем? — спросила она.

Он указал на мольберт, скользнув взглядом по картинам на стене.

— Вот с ним! — закричал он. — С этим рыжим хитрюгой!

Он вдруг, разом, все понял. И ему не важен был ее ответ, все равно она солжет.

— Он подстрекает моих людей! — закричал Йост. — А ты с ним заодно. Я знаю его, знаю, как он умеет языком болтать! Разглагольствует о справедливости в мире что твой Моисей и другие пророки. Он все уши может людям прожужжать всякими красивыми словами вроде свободы и так далее. Мы, по его словам, поджигатели войны. Мы едим больше, чем можем переварить. Мы угнетаем людей. Мы живем за счет усердия других! Я прикажу его арестовать! — крикнул он.

Марианна, казалось, его не слышит. Она безмолвно, как чурбан, сидела на краю кровати. Платье устало обвисло на плечах, словно одеяние приговоренного к смерти.

— Да, — повторил Йост, — я прикажу его арестовать.

Наконец Марианна очнулась.

— Не делай этого! — взмолилась она. — Йост, не делай этого!

Но он выбежал из комнаты. Дверь осталась открытой. Марианна слышала, что он звонит куда-то по телефону, потом подъехала машина, и Йост ушел.

Она по-прежнему сидела на кровати, зажав руки между колен. Ничего он такого не сделает, думала она, это невозможно.

На аэродроме Йост продиктовал своему адъютанту секретное сообщение в полицию. Донос дался ему нелегко. Не из угрызений совести, а просто ему трудно было мотивировать свои подозрения, умолчав об истоках знакомства с Хайном Зоммервандом. Воистину, все беды от Марианны.

— Вот дурачье! — выругался он. — Вместо того чтобы возмущаться недостаточным контролем в полку, они бы лучше на себя поглядели!

Он отослал Хааке, поручив ему немедленно поставить его в известность о мерах, которые предпримет полиция.

Но чем дольше Хааке отсутствовал, тем беспокойнее становился Йост. Ему необходимо было разобраться в своих действиях, ведь в конце концов они могли означать смерть человека. Недовольный самим собой, он пожал плечами. Этого требует служба, интересы дела, сказал он себе и вспомнил сегодняшнее утро, присягу, которую он принес. Он повторил про себя слова этой присяги, надеясь в них найти опору, почерпнуть уверенность в успехе своей миссии, хотел знать, какого она свойства, эта его миссия.

— Перед лицом всевышнего клянусь, что я готов беспрекословно повиноваться фюреру германского рейха и народа и верховному главнокомандующему вермахта Адольфу Гитлеру, быть храбрым солдатом и в любое время пожертвовать жизнью во имя этой священной клятвы!

Но, прислушавшись к звучанию собственного голоса и вдумавшись в произнесенные слова, он только сильнее ощутил свое одиночество.

«И это все? — испуганно спросил он себя. — Господи ты боже мой, неужели это действительно все?»

Он поднял руку, но она тут же бессильно и как-то безнадежно упала. Я, верно, что-то забыл, подумал он со стыдом, тут чего-то не хватает, чего-то самого важного. Просто немыслимо, чтобы это было все.

Он огляделся, словно ища поддержки. В конце концов достал с узкой книжной полки устав, сел за стол и прочитал, еще раз прочитал то, что он только что повторял, то, в чем он клялся. Утешения он не нашел, стыдиться было нечего. Он все помнил слово в слово. Прибавить нечего, он ничего не упустил. Здесь не было ничего, в чем Йост сейчас так нуждался, ни слова о деле, которому он служит. Йост чувствовал себя опозоренным, брошенным на произвол судьбы. Ему необходимо было твердо знать, зачем и почему он солдат. Эта присяга ничего ему не говорила. Служить неведомо кому не заслуга.

Профессия офицера всегда казалась ему особенной, он считал, что она таит в себе какие-то превосходные свойства… Призывает совершать нечто необычайное… Но что, что? Нечто такое, что давало бы тебе силу и поддержку, а кроме того, сообщало бы смысл лезвию меча, оправдывало бы его удары.

Но в сегодняшней присяге ничего этого не было, ничего, кроме холода. Она налагала обязательства, не беря на себя никаких обязательств ни перед богом, ни перед людьми. И вообще, что это за бог, именем которого клянутся?