— Он вообще был невезучий! — заметил Вальтер. — Я еще сегодня все вспоминал, как его гестапо схватило. А я при этом чуть ли не присутствовал.

Он сидел на сырой земле, зажав между колен доску, потом оперся на руку, в которой был нож.

— Меня заранее предупредили, — начал он, — и я вовремя смылся. Но у меня вышли трудности с квартирой. И вот как-то приходит ко мне один и говорит: «Иди к Хайни, на огороды, там ты будешь как у Христа за пазухой». Я сразу смекаю: этого Хайни тоже не очень-то обожают нацисты. Но деваться мне некуда. И вот как-то утром заявляюсь я к нему в халупу, проверить, вправду ли там воздух чистый. Уже осень была, на огороде кочаны капусты торчат громаднейшие. А Хайни этого дома нету. Его старуха говорит мне, чтоб я обождал немного, она мне кофе сварит. Ну, я сажусь себе и жду, вдруг слышу: снаружи кто-то бегом бежит, и вижу — легавые уже в калитку лезут. С перепугу я вскочил и шляпу напялил. Вот, напялил и стою. Выйти-то уже не могу. А прямо перед моим носом висит птичья клетка. Я и начал высвистывать гарцские трели. А тут легавые двери распахнули и орут: «Здесь живет Хайни Готвальд?» Один, такой хилый, угреватый, подскакивает к жене Хайни, она у плиты стояла, другой прямо на меня идет: «Господин Готвальд, вы арестованы!» — «Не-е, — говорю, — я сюда только за канарейками пришел, они как раз продаются!» — «Вы можете предъявить документ?!» — орет этот тип. А у меня бумаги в полном порядке. Другой тем временем на бабу накинулся: «Где вы тут оружие прячете?» Да, надо сказать, Хайни всегда был жутким неудачником. Ну, я опять надеваю шляпу, разглядываю канареек, подсвистываю им разок-другой и говорю старухе: «У них не настоящие трели, фрау, шесть марок для меня дорого!» Хиляк орет: «Не разговаривать!» А второй возвращает мне документ и говорит: «Он здесь из-за канареек!» А я еще добавляю: «Больше четырех марок не дам». Хиляк опять не выдерживает: «Убирайтесь отсюда! Вы что, не видите, вы мешаете исполнению служебных обязанностей!» А я только этого и ждал. И говорю: «Извините меня! — И обращаюсь к жене Хайни: — Может, я еще разок зайду, когда удобнее будет, по только у них не гарцские трели!» С этим я и удалился.

Вальтер Ремшайд рассмеялся, рассмеялся и Хайн, остальные тоже смеялись, оставив работу.

— Ну вот, — заметил Вальтер Ремшайд, — теперь мы смеемся, ясное дело, но тогда у меня совсем другое настроение было. Сердце стучало что твой паровой молот, можете мне поверить. И потом, я же хотел предупредить Хайни. Но я с ним разминулся, и он угодил прямо в лапы легавых. В козлятнике у него нашли два карабина. Судить они его не стали, прямо упекли в лагерь.

Ремшайд умолк, взял обеими руками доску, проверил, ровные ли края, потом вытащил из кармана синий карандаш.

— Хайни Готвальд, — произнес он протяжно и потом еще раз, по буквам: — Х-а-й… Тринадцать букв, плохое число, — заявил он и принялся размечать доску. — Через три недели, — продолжил он свой рассказ, — через три недели гестапо схватило меня. Они ни черта обо мне не знали, вот и искали, как иголку в стоге сена. В комендатуре меня первый раз избили, это уж как водится. Я думал, забьют меня до смерти. Я чуть язык себе не откусил. Под конец он так распух, что я не мог бы кричать, даже если б и захотел. «Молодец, парень! В четвертый барак!» — сказал комендант, даже, пожалуй, приветливо. Ну, подумал я, это ты хорошо придумал. Только потом уж я смекнул, что в четвертом лежали самые тяжелые… Эсэсовец отволок меня к бараку, я едва передвигал ноги. Но как подошел я к бараку, смотрю, кто это там сидит? Мой Хайни! А Хайни смотрит на меня, усмехается и говорит: «Слушай, Вальтер, ты что, снова из-за канареек сюда явился?» Они опять рассмеялись.

Вальтер Ремшайд уже начал карандашом выводить буквы на доске.

— Как думаешь, мы теперь отдохнем? — спросил он Хайна Зоммерванда, но ответа на свой вопрос и не ждал. — А-а-ах! — застонал вдруг Вальтер, у него затекла правая нога. Он поднял ее и начал шевелить ступней и заодно разглядывать свой ботинок. Потом с удивлением произнес: — Поглядите-ка, сколько грязи!

Хайн Зоммерванд направился к дому, где помещался штаб. Георг принял батальон, и Хайн стал теперь комиссаром батальона. Да, кое-что изменилось со времени первого боя. Они получили новую форму. У них теперь была такая роскошь, как походные кухни и полевой телефон. Только оружия все еще не хватало, и прежде всего пулеметов, но зато, как ни странно, в них теперь жило твердое убеждение, что они выйдут победителями из этой борьбы. И к тому же все они чувствовали себя увереннее на испанской земле; знакомыми, почти родными казались им очертания олив и пробковых дубов, причудливые скачки мулов со скованными передними ногами. Они знали уже наизусть испанские команды и, конечно же, испанские ругательства. К помощи Альберта Рубенса прибегали, только если не могли добиться толку с помощью команд или ругательств.

К негодованию Хайна, Альберт сидел за столом, склонив над пишущей машинкой свое круглое мясистое лицо с монгольскими глазками, и печатал.

— Поторопись, мне нужна машинка! — потребовал Хайн.

Не поднимая глаз, Альберт ответил:

— Машинка — собственность штаба батальона, а не комиссариата. Георг только что продиктовал мне приказ о выступлении.

— На фронт? — спросил Хайн Зоммерванд.

Альберт только кивнул. Хайну Зоммерванду вспомнился вопрос Ремшайда: «Как думаешь, мы теперь отдохнем?» С начала февраля бригады почти непрерывно вели бои, теперь было начало марта. Это уж слишком, подумал Хайн. Он ногой толкнул дверь в соседнюю комнату, где Георг, одетый, лежал на кровати. Чуть приоткрыв глаза, он взглянул на Хайна.

— Куда? — спросил Хайн.

— На другую сторону бутылочного горлышка. В Гвадалахару. Итальянцы наступают. Может, уже прорвались. Опять все то же самое. — Георг снова закрыл глаза.

Он тоже устал, подумал Хайн. И вдруг удивился:

— Хотел бы я знать, где они только людей берут.

— Я ж тебе говорю: итальянцы. Видно, еще пьяные от взятия Малаги, вот и перебросили их сюда. Но как это могло случиться, я и сегодня еще в толк не возьму.

— Очень просто! Предательство! Об этом уже все говорят открыто! — ответил Хайн и добродушно спросил: — Ты, кажется, хотел отдохнуть? Тогда я лучше пойду.

— Не уходи. Через несколько минут придут машины, и мы поедем! — сказал Георг. Указав на свои ноги, он спросил: — Как тебе нравятся мои сапоги? Хороши, правда? Круль приволок мне их из Мадрида. Сделаны по мерке. Сидят, скажу я тебе, идеально. Вот только снимать их… просто свинство! Показать, как это делается?

Георг крикнул:

— Пабло!

И тут же в дверь просунулась взлохмаченная темноволосая голова юноши, который появился у них после боя, когда на левом фланге строилась вторая рота.

Пабло было четырнадцать лет, его родная деревня находилась в занятом мятежниками районе. Отца его мятежники расстреляли. И так как Пабло нельзя было отправить домой, его определили в штаб батальона, откуда он регулярно сбегал на фронт, как только батальон уходил в бой.

Когда Георг указал ему на свои сапоги, на веснушчатом лице Пабло мелькнула усмешка. Спиной к Георгу, который сел на кровати, Пабло наклонился так низко, что штаны, казалось, вот-вот лопнут на заду. Георг уперся ногой ему в зад, а Пабло, просунув руки себе между ног, ухватился за каблук. Пабло рванул сапог, а Георг дрыгнул ногой. Наконец сапог подался, и Пабло свалился на пол с сапогом в руках.

Пабло с готовностью опять нагнулся, чтобы стащить и второй сапог, но Георг только рукой махнул.

— Тебе это не нравится? — спросил он Хайна. — И мне тоже не нравится, я тебе это сразу сказал. Но что прикажешь делать? Очевидно, в этой стране нет приспособлений для снятия сапог и без камердинера не обойдешься.

— Может быть, — сухо, сердито проговорил Хайн. — Но я полагал, что мы здесь затем, чтобы с этим навсегда покончить.

— С сапогами?

— Нет, с камердинерами!

— По-моему, ты уж совсем потерял чувство юмора! — проворчал Георг и отослал Пабло из комнаты. — Ты типичный немец — полное отсутствие чувства юмора.