Он все еще сидел на кровати и натягивал сапог.

— Мне это тоже не по душе, — повторил он, — однако стоит ли делать из этого принципиальный вопрос?

Когда он встал, голова его коснулась потолочной балки. И чтобы сгладить размолвку, Георг сказал:

— Чудак ты, Хайн! Как только ты вошел, я сразу по лицу твоему увидел, что ты подумал: бедный Георг, он устал, надо мне его оставить в покое. А теперь злишься на меня из-за этой дурацкой истории с сапогами.

Говоря это, Георг не смог удержаться и не взглянуть на сапоги: мягкие, они в то же время крепко держали ногу, да и выглядели отлично. Он чуть было не высказал все это вслух, но, чтобы снова не раздражать друга, предпочел сказать:

— Да не делай ты такое лицо! На меня можешь яриться сколько влезет, если я что-то не так сделал, допустил какую-то ошибку. Но до сих пор это редко случалось. Даже наоборот, меня недавно похвалил сам начальник штаба.

— Ну вот! Это уже говорят твои сапоги!

— Оставь ты это, в конце концов!

— Я боюсь, — не сдавался Хайн, — что ты привыкнешь снимать сапоги таким манером. За вами, офицерами, нужен глаз да глаз. Соблазн велик! Здесь вы легко привыкаете ко многому не слишком хорошему. Кстати, у меня новость: назначение Стефана командиром роты утвердили.

— А как с Флемингом?

— Об этом я никаких сообщений не получал. Ты должен был бы сразу передать ему роту.

— А что бы я тогда делал? Но ты не беспокойся, все уладится! — заверил его Георг.

— Бригадный комиссар интересуется, нет ли какого-нибудь социал-демократа, который годится в командиры роты.

— Да, выбор у нас невелик. А как насчет Отто Юргенсена?

— Я тоже о нем подумал.

— Ладно, в следующий раз, — решил Георг и вздохнул. — Да и не так уж долго придется ждать. Командиры рот быстро доходят до ручки.

Он плохо держится, даже как-то горбится, отметил про себя Хайн Зоммерванд, внимательно приглядываясь к Георгу. Сейчас он уже готов был простить Георгу его невинное щегольство. В конце концов, все это были вполне попятные попытки хоть немного отвлечься. Я должен быть человечнее, урезонивал себя Хайн.

Явился Альберт с приказом на март, и Георг продиктовал ему еще дополнение, в котором говорилось о назначении Стефана.

Когда они выехали, Хайн ощутил что-то вроде грусти. Он как-то уже привязался к местам их боев, к земле, где они похоронили убитых. Мысль о том, что эти могилы молча свидетельствуют в пользу Германии, была одновременно мучительной и приятной.

Бригады все еще обороняли город Мадрид, но дальше они не продвинулись. С того первого боя в Западном парке у них была только одна задача — оборонять Мадрид. Всякий раз, когда линия фронта приближалась, когда враг грозил вот-вот прорвать оборону, они латали эти дыры, закрывали их своими телами, чтобы поток лютой ненависти не хлынул в Мадрид.

— Если сообщения соответствуют действительности, — сказал в машине Георг и вытянул вперед ноги в сапогах, — а по большей части они ей не соответствуют, то здесь по-прежнему жарко. Однако, если это так, то нам надо быть начеку. Две моторизованные итальянские дивизии — это не пустяки. К тому же батальон устал. Это относится, прямо скажем, и к командиру, а потому я для нашей общей пользы сейчас немного вздремну. — Он развалился на сиденье, откинул голову и закрыл глаза. Хайн Зоммерванд коленом отодвинул в сторону ноги Георга. Георг притворился, что не заметил этого. Он сопел, тело его подбрасывало на всех поворотах, но он не спал.

— Следи! — сказал он Крулю, который вел машину. — За Гвадалахарой мы свернем налево и поедем к Торихе. Там ты лучше остановись, не то завезешь нас к фашистам.

— Я прослежу, — вызвался ретивый Альберт, сидевший рядом с Крулем. Он рассказал о собрании, в котором участвовал в Мадриде.

— Хорошо, прекрасно, замечательно, — сказал Георг, — все замечательно, но замечательнее всего, что Мадрид держится, что мы можем спокойно разъезжать тут. Но что толку… Мне хочется наконец увидеть победу. Такую полную, красивую, жирную победу, после которой с чистой совестью можно и выпить. Понимаешь?

— Да, Георг, — ответил Хайн.

— Бесспорно, из поражения извлекаешь массу полезных уроков, — опять заговорил Георг. — А мы до сих пор не потерпели поражения. Мы только иногда быстренько отступали, совсем немножко. А уж когда выдыхались, то останавливались и стояли насмерть. Но, вероятно, и победа многому может научить.

— Наверняка, — заметил Хайн.

— Конечно, это очень здорово, что вообще можно оказывать сопротивление. И если еще не надо удирать, как мы удирали из Германии… — сказал Георг. — Здорово, конечно, но без победы это только половина удовольствия.

— А разве мы в Германии не боролись? — резко спросил Хайн. — Ты сам боролся в Мюнхене, а я в Берлине, а Стефан и Хайни Готвальд — его уже нет в живых — в Рурской области. Мы боролись, об этом нельзя забывать.

Что с ним сегодня такое, спросил себя Георг.

— Алькала! — доложил шофер.

У въезда в город дорога была забита машинами. Огромные грузовики с продовольствием для Мадрида лавировали среди машин с беженцами из Мадрида, машин, набитых одеялами, женщинами и детьми. Очевидно, известие о наступлении итальянцев уже просочилось в город и вызвало новую волну бегства. Чертыхаясь, Круль вел машину в этой неразберихе. Они проехали мимо замка, в парке которого стояли два танка.

Когда они миновали Алькалу, Альберт сказал:

— Здесь жил Сервантес, тут где-то есть памятник ему.

— Жаль! — насмешливо произнес Георг. — Надо бы взглянуть.

— Прелестный городок Алькала! — восхищался Альберт.

— Ты что, гидом тут заделался? — спросил Георг и обратился к Хайну: — А ты-чего молчишь? Что с тобой? Или это все из-за сапог? Смотри, как все изменилось после Мансанареса. Я был тогда командиром роты и совался в самое пекло. Теперь я командую батальоном. Это совсем другое дело. Я должен заботиться о дисциплине, должен поддерживать свой авторитет. Я уже не имею права торчать на передовой. Во время атаки я следую за батальоном. Конечно, это отнюдь не безопасное место и жизни вовсе не гарантирует. Об этом позаботятся летчики. И так оно и должно быть. И все-таки это другое дело. Я отдаю приказ идти в атаку, но сам не иду. Я посылаю людей из окопов под огонь…

Слева показались заснеженные вершины Сьерра-де-Гвадаррамы. Машина шла на большой скорости, деревья за окнами так и мелькали. Они то и дело обгоняли машины, телеги и ручные тележки с домашним скарбом, с матрацами и подушками.

Вечно они тащат за собой постели, думал Хайн, одни только постели. Это все, что у них есть. Это их мир. Там их зачинают, там они рождаются и умирают. Постель — целая жизнь. Они бегут от бомб, от мавров, от голода, от собственного страха. Они не знают, куда идут, но зато знают, что будут спать в своих постелях. У них все просто получается. Они поворачиваются спиной к своему городу и верят, что найдется где-то для них спокойное местечко. Но они ошибаются, таких местечек больше нет. Покоя нет нигде, и тот, кто бежит, тот обручается со страхом, он никогда уже не покинет их, с ним они будут спать. Из ночи в ночь, пока не иссякнет в них все — силы, вера и даже ощущение, что ты — человек.

Наконец Хайн ответил Георгу:

— А ты знаешь, зачем ты так поступаешь?

— Знаю, конечно, — поспешил его заверить Георг. — Но это не по мне. Я чувствую свою ответственность и хочу быть в самой гуще. Вот просто у меня такое чувство… Не знаю, понимаешь ли ты…

— Еще бы, — как-то очень быстро согласился Хайн.

— Не верю я, не понимаешь ты, что я хочу сказать, — возразил Георг. — Может, я неточно выразился. То, что я должен посылать вперед людей, товарищей своих, друзей… а потом видеть их в госпитале или смотреть, как их хоронят… По мне — это свинство.

— Да, ты обязан взять все на себя, — сухо проговорил Хайн Зоммерванд. — Ведь ты сейчас командир. И ты же сам говорил, что хочешь нести ответственность…

— Я хочу участвовать.

— Так легко ты не отделаешься! — крикнул Хайн и опустил руку на плечо Георга. — На передовой человек видит перед собой врага. Он защищается от него или нападает. И при этом рискует жизнью. Но у него почти нет возможности ошибиться. Тебе грозит другая опасность. Ты можешь ошибиться, можешь принять неправильное решение по неосторожности ли, по инерции или потому, что недостаточно бдителен, а может, ослабла твоя политическая сознательность, ах, есть тысячи причин, заложенных в тебе самом. Ты можешь избрать неверный путь, можешь зайти в тупик. Все это я, конечно, имею в виду отнюдь не буквально. Твоя ответственность другого рода, ты отвечаешь не только перед вышестоящими, но и перед своими товарищами, что лежат в могилах, перед партией, перед испанским народом и вообще… Ты можешь принять решения, в результате которых мы выиграем или проиграем бой. Твоя жизнь не так уж безопасна, наоборот, во многом она теперь стала опаснее, чем раньше. И ты знаешь, если что — мы привлечем тебя к ответу.