Людвик был счастлив, когда в свободные минуты бесцельно бродил по улицам, глазел на витрины без намерения что-либо купить, стоял перед рекламными плакатами и фотографиями у кинотеатров или просто смотрел на пеструю толпу. В то же время город пугал его тем, что обезличивал человека и пренебрегал им. С этим ему не раз пришлось столкнуться, и Людвик начинал понимать, что скрывается за блестящей показной внешностью города, и тогда в душу к нему закрадывался страх.

В воскресенье все квартиранты разъехались по домам и Людвик остался один-одинешенек. Тогда и пришла ему в голову мысль посетить своего дальнего родственника, двоюродного дядю, о котором много слышал, но которого почти не знал. Он видел его несколько раз, когда тот случайно появлялся у них дома. Дядя держал себя как вельможа, был красиво одет, непременно в белой рубашке с галстуком, завязанным, как на картинке, и весь благоухал. Любил похвастаться, что зарабатывает уйму денег, что все может купить и что собирается построить блок современных гаражей, которые будет сдавать внаем, но это, правда, тогда, когда сам разбогатеет.

— Хвастается, а у самого голая задница, — ехидно замечал дедушка и посмеивался в усы. — На словах города строит, а на деле ничего не стоит.

Людвик и не стал бы искать дядю, но перед отъездом в Прагу мама попросила его, чтобы он обязательно навестил его: он бы что-нибудь ему посоветовал, потому что дядя — человек в Праге известный, он все знает и всюду как дома, у него есть влиятельные знакомые и он может Людвику во многом помочь.

Дядя жил в Голешовицком районе, в ветхом многоквартирном доме с обвалившейся штукатуркой; вход в дом был со двора, маленького, неуютного, где на веревках болталось белье и стояла вездесущая перекладина для выбивания ковров и одежды. По старым, стертым ступенькам Людвик поднялся на третий этаж и там на одной двери обнаружил медную табличку с выгравированной фамилией — «Властимил Лишка».

— Милы нет дома, — сказала ему небольшого роста женщина с печальным лицом, одетая во фланелевый синий тренировочный костюм, ссутулившаяся и словно сломанная в пояснице.

Она разговаривала с Людвиком через плечо, потому что возилась у плиты. В кастрюле что-то кипело, и по кухне распространялся соблазнительный запах жареного лука, очевидно, готовился воскресный обед. Около нее крутилось трое маленьких детей, самому старшему было не больше десяти лет, грязные, перепачканные — они, по-видимому, только что пришли со двора. Волосы у всех были светлые, и один удивительно походил на другого, только роста были разного. Поставить бы их рядом — и они как одинаковые ступеньки.

Женщина не предложила Людвику пройти, и он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в дверях и ждал, когда она вновь обратит на него внимание.

Он смотрел на измученную женщину и вдруг вспомнил, как однажды дядя, шумный и красноречивый, взял его под руку, отвел в сторону и многообещающе произнес:

— Когда приедешь в Прагу, я познакомлю тебя с такими девочками, какие тебе и во сне не снились…

«Если они такие же, как его несчастная жена, то упаси меня боже», — подумал Людвик.

— Что вы еще хотите? — спросила наконец женщина. — Я же сказала вам, что его нет дома. Он заключает торговые сделки…

— Но ведь сегодня воскресенье, — усомнился Людвик.

— Это неважно. Если вам нужно сообщить ему что-то срочное, то пойдите в кафе «У Тлапака». Там он встречается с заказчиками…

— Я его родственник, — представился Людвик. — Меня зовут Людвик Краль.

Она повернулась к нему, вытерла руки о выцветшие, с пузырями на коленях спортивные брюки, минуту с любопытством смотрела на Людвика, потом подошла ближе и протянула влажную руку.

— Рада познакомиться с вами, — проговорила она приветливо. — Мила рассказывал о вас. Ведь иногда он к вам заезжает. А я, с тремя детьми на шее, никуда не могу отлучиться…

Людвик сказал, что сейчас он живет в Праге, что хотел бы оставить свой адрес на случай, если дядя вдруг окажется поблизости, что мама просила его зайти к ним и передать привет.

Женщина предложила ему сесть, сказала, что будет рада, если он останется с ними пообедать, но надо немного подождать, потому что она только что поставила все на плиту, да это и не удивительно, дел столько, что голова идет кругом. Но Людвик пообещал прийти как-нибудь в следующий раз, когда дядя будет дома, и стал прощаться.

— Дома его трудно застать, он приходит только ночевать, — произнесла она с обидой в голосе. — А иногда и вообще не приходит. Он постоянно в запарке. Ведь вы знаете, как сегодня трудно заниматься торговыми сделками…

Когда он был уже за дверью, она крикнула ему вслед:

— Зайдите в кафе «У Тлапака». Это как раз по пути. Мила будет рад вас видеть.

Дети, во время их разговора державшиеся тихо и с опаской, вдруг оживились, принялись толкаться, началась потасовка, крик, и вдруг кто-то запищал, а затем громко с надрывом расплакался.

Людвик слышал этот плач, спускаясь по стертым ступенькам вниз, во двор.

В кафе «У Тлапака» посетителей было немного, кое-где сидели два-три человека, так что заведение фактически пустовало: все порядочные люди отправились домой, где их ждал воскресный обед.

Людвик несколько раз прошелся по длинному просторному залу, но дядю нигде не заметил. Тогда он набрался смелости и обратился к метрдотелю, который от нечего делать стоял в стороне и с наслаждением курил.

— Да, пан Лишка здесь, — ответил он услужливо. — Он вон там, за перегородкой, в отдельном кабинете…

Они сидели там, скрывшись от посторонних глаз. Дядя был, как всегда, нарядно одет, в белой рубашке с красиво завязанным галстуком, с золотыми запонками в манжетах. А по бокам его — две дамочки: крашеная блондинка, с круглым, будто фарфоровым личиком, и рыжеволосая, с большим носом, глубоко посаженными глазами, худая, почти тощая, с плоской грудью и тонкими оголенными руками.

Дядя удивленно глянул на Людвика, словно вспоминая, откуда он его знает. Весь вид его выражал недовольство: кто это посмел нарушить их уединение.

— Да ведь это Людвик! — воскликнул он наконец. — Откуда ты взялся, мой мальчик?

— Я был у вас дома, и ваша жена мне сказала…

— Да ты садись, — прервал его дядя.

Людвик сел на край диванчика рядом с рыжеволосой женщиной и еще больше смутился.

— Извините, что я помешал… Я не знал, что вы тут не одни, — с трудом выдавил он.

Дядя громко рассмеялся, обе дамочки тоже хихикнули.

— Какое там помешал, — бодро ответил он. — Помешать ты нам не можешь, ведь мы в кафе, а не в постели.

Все снова весело рассмеялись, и дядя представил Людвику своих спутниц.

Крашеную блондинку звали Дашей, а тощенькую соседку Людвика — Машей.

Дядя опять рассмеялся безо всякой причины: видно, с утра он уже так набрался, что, кроме как смехом, ни на что не мог реагировать. Он шаловливо обнял обеих партнерш и прижал к себе. Они приникли к нему, будто курицы, укрывшиеся под крыльями петуха.

— Я теперь живу в Праге, — заговорил Людвик, хотя никто ни о чем его не спрашивал.

— Мы тоже, — рассмеялся дядя. — В Праге нам хорошо, верно? Нигде на свете человек не чувствует такого блаженства, как в Праге.

Соседка Людвика взглянула на свои маленькие часики и глубоким, грудным голосом произнесла:

— Мне пора идти. У меня дневной спектакль.

— Маша танцует в балете, — пояснил Людвику дядя. — Может быть, как-нибудь устроит тебе контрамарку в эту их оперетку, и ты посмотришь, что она вытворяет. Я очень тебе советую пойти полюбоваться, порхает она как пушинка.

Помолчав немного, он добавил:

— А в общем, обе девушки жаждут любви и любовных приключений. Ты парень симпатичный, так что держи ухо востро, иначе обведут тебя вокруг пальца, потеряешь девственность и даже не заметишь, с которой…

— Властик, как тебе не стыдно, — остановила его блондинка, — говоришь такое молодому человеку…

Метрдотель с учтивым поклоном обратился к Людвику, желает ли он что-либо заказать.