— Конечно! — ответил за него дядя. — Принесите ему коньяк… и нам тоже.

— Нет, нет, спасибо, — отказался Людвик. — Я ухожу.

— Выпьешь коньяк, тогда пойдешь, — шумно заспорил дядя. — И я тебе очень советую: проводи Машу до театра. Когда тебе еще выпадет такое счастье — пройтись по улице со звездой…

Официант тут же принес четыре рюмочки коньяку и расставил их перед каждым гостем.

— Нет, я больше не буду пить, — запротестовала Маша. — А то еще свалюсь со сцены.

— Вот это было бы представление! — расхохотался дядя. — Самая лучшая реклама, в следующий раз билеты раскупили бы мигом!

Он поднял рюмку и со всеми чокнулся.

— Без всяких препирательств, ладно? — предложил он.

Людвик с самого утра ничего не ел, он надеялся перекусить по пути в какой-нибудь закусочной, но из этого ничего не вышло. Кроме, того, он еще не привык пить. Сейчас он чувствовал, как алкоголь разливается по телу, согревает.

Его соседка лишь пригубила и поставила рюмку на стол. А Людвик выпил до дна.

— Молодец, — похвалил его дядя. — Это мне нравится. А теперь бегите, бегите, чтобы не опоздать. Мы с Дашенькой еще посидим, у нас есть о чем поговорить.

Людвик поднялся и чуть не упал; к счастью, спутница вовремя поддержала его под локоть. И получилось, что из кафе вышли они вместе, хотя и не стремились к этому.

Они даже не оглянулись, когда за спиной услышали, как дядя грубовато бросил им вслед:

— Подходящая пара. Искали, искали друг друга и наконец нашли…

И хрипло рассмеялся.

В воскресенье после обеда люди в больших городах либо устраиваются отдыхать, либо выходят на прогулку. Поскольку день был солнечный, дома редко кто засиживался, и повсюду — в парках, по набережной — бродил разный люд, родители с детьми, матери катили колясочки, кое-где маячили влюбленные, все выглядело празднично, люди надевали на себя самое лучшее, что было у них, чтобы не ударить лицом в грязь…

В это праздничное людское море влился и Людвик со своей новой знакомой. Она крепко держала его под руку и плыла рядом с ним такой легкой и мягкой походкой, словно не касалась неровной мостовой.

И Людвику от всего этого было легко и приятно, и он ступал весело и беззаботно. Ему казалось, что они плывут по волнам, связанные друг с другом как потерпевшие кораблекрушение или как люди, прожившие всю жизнь в одиночестве и вдруг на короткое время сведенные счастливой судьбой. Кроме того, Людвик гордился тем, что его спутница — настоящая звезда, звезда оперетты, которую, наверное, все встречные прохожие узнают и, миновав, оглядываются и, конечно, завидуют Людвику. Неважно, что она не блистала красотой, что была чересчур маленькая и хрупкая по сравнению с ним, что при ходьбе манерно покачивала бедрами, и нос ее был великоват, но зато как плавно она двигалась, словно в танце, как судорожно вцепилась в его руку, будто искала в нем опору.

Они шли молча, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Самое главное было то, что они вместе и оба чувствовали, как близки друг другу, радовались чудесному воскресному дню и этой прекрасной случайной прогулке.

Они остановились у театра. Дошли, как им показалось, на удивление быстро. Только теперь она отпустила его руку, только теперь их взгляды встретились.

— Это было очень мило с вашей стороны, — сказала она.

— Жаль, что у нас так мало времени, — ответил он.

Ее лицо уже не казалось ему таким некрасивым, как тогда, в кафе. Даже орлиный нос не вызывал в нем протеста, он уже привык к нему, нос показался ему по-своему оригинальным, придающим особое очарование ее маленькому личику.

— Если вы не против, я подожду, пока закончится спектакль, — предложил он.

— Но это будет ночью. Сегодня воскресенье, и у нас два представления.

Он сказал, что придет, придет ночью или в какое угодно время, только чтобы снова увидеть ее.

На прощание она, встав на цыпочки, чмокнула, его в щеку, хотя кругом были люди. И затем своей плавной танцующей походкой направилась по залитому солнцем тротуару и скрылась в дверях театра.

Людвик стоял не шелохнувшись, в голове у него шумело, он чувствовал легкое опьянение, а желудок между тем сводило от голода.

При вечернем освещении люди выглядят иначе, чем при дневном свете, они кажутся похожими, их трудно различить, тени искажают черты лица, выражение, даже внешний облик.

Если бы она не подошла к Людвику сама, он не узнал бы ее в мутном свете уличных фонарей.

Моросил мелкий дождик. У них не было зонтика, и в ожидании трамвая они укрылись в нише дома. Стояли совсем рядом, так что она невольно прижималась к нему. Неожиданная близость придавала ему смелости, и, преодолев нерешительность, он обнял ее за плечи. Она с благодарностью приникла к нему.

Потом они поднялись на площадку переполненного трамвая. Пассажиры подталкивали их друг к другу, так что теперь они стояли как влюбленные. Его волновало то, что он мог ее обнять, вдыхать аромат ее волос и чувствовать малейшие движения ее худенького тела, которое с удивительной естественностью прильнуло к нему. И хотя площадка уже освободилась, они так и стояли, тесно прижавшись, словно были одним телом и не стремились оторваться один от другого.

Дождь усилился. Он поливал их разгоряченные головы, когда они неслись от трамвайной остановки к дому, где она жила. Запыхавшись, добежали они до цели, и она снова упала в его объятия, мокрая от дождя, уставшая, обессиленная. В холодной тьме под лестницей они долго и страстно целовались, она обнимала его за шею, крепко прижималась к нему.

— Кажется, я в тебя влюбилась, — шептала она. — Может быть, так нехорошо, прямо с первого раза…

Людвик держался скорее робко, он не был уверен в искренности ее признания, но от поцелуев у него кружилась голова, и он волей-неволей начинал верить в неподдельность ее чувств.

— Доброй ночи, — наконец проговорил он. — Мне пора идти. Уже поздно.

Она взяла его за руку и повела за собой вверх по лестнице, высоко, скорее всего в мансарду, так как освещенная часть лестничной клетки кончилась и они пробирались во тьме, но ее горячая рука уверенно довела его до уютной комнатки, из окна которой были видны мокрые крыши домов.

Он смотрел на город, светящийся тысячами огней, то расплывающихся, то сливающихся воедино в падающих каплях дождя. Не успел он оглядеться, а она уже сбросила платье и нагишом стала мыться у умывальника губкой с мылом, стремясь побыстрее снять с себя пот двух воскресных представлений.

Людвик неотрывно следил за каждым ее движением, смотрел на руки, на худое тело с едва заметной грудью, на длинные стройные ноги. Ее тело отражалось в зеркале и странно светилось в полутьме.

Он уже не мог владеть собой, подошел к ней, поднял на руки и стал гладить и целовать ее, она не противилась и только вздрагивала от его прикосновений. Наконец она нежно отстранилась и прошептала:

— Имей немножечко терпения, Дай мне привести себя в порядок.

Он смотрел, как она быстро причесала перед зеркалом влажные волосы, достала из шкафа халат и прикрыла им свою наготу. Потом подошла к нему, свежая и прекрасная, несказанно прекрасная, сама расстегнула его пиджак, затем пуговку на рубашке, развязав галстук, и, улыбнувшись, спросила:

— Ну, чего ты ждешь? У нас ведь мало времени. Каждую минуту может вернуться Даша.

Еще когда они вошли в комнату, он увидел две кровати, но ему и в голову не пришло, что здесь кто-то еще живет, все мысли его были поглощены новой знакомой.

Они легли, Маша наклонила абажур лампочки, чтобы свет не бил им в глаза. Но тут дверь открылась, и на пороге появилась Даша.

Она спросила раздраженно:

— Кто тут у тебя?

Не получив ответа, она без стеснения подошла к Машиной кровати.

— А, это тот, что был «У Тлапака», — пренебрежительно проронила она и утратила к ним всякий интерес.

Больше Даша уже не обращала на них никакого внимания. Она разделась и принялась мыться, потихоньку насвистывая, а они затаились, скованные стыдом.