Итак, отчаянное предприятие Филиппа Картерета и его спутников — плавание по Тихому океану — заканчивалось. На родину, в Англию, уже не вернется тридцать один человек. Но хождение по мукам продолжалось. Корабль направился вначале к Минданао. а затем к Целебесу (Сулавеси), где устойчивый юго-западный муссон вынудил Картерета на протяжении пяти месяцев вести праздную жизнь. Голландцы, стоявшие на страже своей гигантской «империи восточных пряностей», ревниво относились к представителям других стран. Англичан они встретили враждебно. Только после того, как голландцам пригрозили посадить корабль на мель и силой получить доступ к пресной воде и провизии, выбивавшейся из сил команде разрешили, да и то под сильной охраной, сойти на сушу. Это произошло в декабре 1767 года. В июне 1768 года «Своллоу» бросил якорь в Батавии. Здесь днище корабля было заново обшито. Картерет не рискнул просто отремонтировать полусгнившую деревянную обшивку, так как опасался, что корабль развалится на части. К тому же голландские плотники в один голос уверяли его, что он никогда не доберется до Европы на этой куче трухлявых досок, весьма отдаленно напоминающих корабль. Трудно сказать, были ли Картерет и его спутники равнодушны к тем опасностям, что подстерегали их в море, или за время своей одиссеи обрели такую уверенность в своих силах, но в данный момент они вполне осознанно не боялись этих опасностей. В сентябре 1768 года, еще до наступления сезона северо-восточного муссона, корабль поднял паруса и поспешно покинул отравленную и зловонную «королеву восточных морей». Во время плавания к Капстаду⁸⁶ умерло еще семь человек. Остальные больные выздоровели в течение шестинедельной стоянки в бухте Столовая.

20 марта 1769 года, через тридцать один месяц после того, как «Своллоу» покинул Англию, корабль бросил якорь на рейде в Спитхеде. Его капитан и команда не только проявили редчайшую силу воли, но и обогатили географию знаниями о распределении суши и воды в Южном море, хоть и не сделали больше никаких сенсационных открытий. В течение всей остальной жизни Картерет страдал от болезней, которые нажил во время плавания. Он умер в 1796 году. За два года до этого он еще раз тяжело заболел и был вынужден уволиться со службы в чине контр-адмирала.

Во многих атласах пролив между островами Новая Ирландия и Новая Британия все еще называется проливом Сент-Джордж (Святого Георгия), а не проливом Картерета. Слишком большая честь для святого, поражающего змея, и слишком малая для мужественного человека, верного своему долгу.

В Атлантическом океане возвращавшегося на родину Картерета догнал корабль, на котором в момент встречи подняли флаг с лилиями. Шлюпка доставила на борт молодого человека, обладавшего весьма обходительными манерами. Картерет предположил, что это был переодетый офицер. Весьма любезно тот осведомился, не нуждается ли команда «Своллоу» в чем-либо, и предложил свежую провизию. Филипп Картерет вежливо отказался. Его больше интересовало, откуда он и его корабль так хорошо известны французам. На этот вопрос прибывшее лицо ответило, что торговый корабль под командованием господина Бугенвиля возвращается из Ост-Индии во Францию и что они услышали о Картерете в Капстаде. Более того, по пути они получили известие, оставленное Картеретом на острове Вознесения. Это звучало вполне вразумительно. Но вопросы француза о том, как протекало плавание «Своллоу», становились все более назойливыми. Картерет вынужден был прервать беседу. От одного из своих людей, канадца французского происхождения, который смог объясниться с командой чужой шлюпки, он узнал, что его недоверчивость вполне оправдана. Господин Бугенвиль и его корабль действительно плыли из Ост-Индии, но до этого они пересекли Тихий океан; к тому же Бугенвиль был отнюдь не коммерсантом, мотающимся по свету по торговым делам, а первым французом, который по поручению короля совершил кругосветное плавание.

Итак, в пути встретились соперники. Франция вовсе не собиралась пассивно воспринимать заморские амбиции Великобритании, а тем более ее неприкрытое стремление к неограниченному господству над миром. Расстановка сил на политической арене несколько изменилась, но участники противоборства были те же. На протяжении последних столетий французы вместе с англичанами и голландцами участвовали в разбойничьих набегах на испанскую империю или на свой страх и риск пытались создавать торговые опорные пункты в Новом Свете, Восточной Африке и Ост-Индии. Франция тоже отправила в плавание своего Дрейка — Жана Анго, виконта из Дьеппа, который сумел развязать столь желанную для его государей «частную войну» против испанцев и португальцев. А в 1538 году Франциск I (1515–1547) упрямо требовал, чтобы ему показали то место в Ветхом завете, которое бы исключало его участие в разделе мира. Правда, этим полным достоинства словам противостояли не столь блестящие дела: четыре безуспешных военных кампании против Испании за обладание Бургундией и Италией. После них в Крепи был заключен бесславный мир (1544), по которому король воздерживался предпринимать какие-либо заморские операции и вынужден был согласиться с тем, что его подданные, если их встретят во всех иных водах, кроме европейских, подпадут под испанскую юрисдикцию. И все же через одиннадцать лег после подписания мира в Крепи французы под командованием Вильганьона основали в Центральной Бразилии поселение Франс Антарктик.

Но в то время, когда все передовые для того периода монархи и государственные деятели объединились между собой под знаменем Реформации, Франция оказалась на стороне католиков. К несчастью и в ущерб для страны буржуазия прибрежных районов, активно занимавшаяся торговлей и страстно желавшая реформ, потерпела поражение от феодального дворянства центральных районов, преимущественно католического вероисповедания, и оказалась полностью под его влиянием. Особенно отчетливо это проявилось в изменчивой судьбе Ла-Рошели в 1617–1627 годах. Во время осады города кардинал Ришелье (1585–1642) сумел на практике убедиться, насколько слабым оказался созданный Франциском I королевский флот. После взятия Ла-Рошели Ришелье распорядился разработать программу строительства нового флота, и Жан Батист Кольбер приступил к ее реализации. Это совершило переворот в судостроении и дало живительные соки морской державе. В тот период на верфи Ла-Рош-Бернар был построен корабль «Корона» — французское подобие британского «Грейт Гарри». Водоизмещение его превышало две тысячи тонн, а площадь парусов составляла двенадцать тысяч квадратных метров. Однако этот флот не мог быть взят на вооружение буржуазией. У тогдашней Франции еще не было сил для развития массового капиталистического производства, результаты которого можно было бы представить на мировом рынке. Продукты французского производства облагались высокими налогами и в основном удовлетворяли потребности королевского двора и армии. На мировом рынке они были практически неконкурентоспособными. Колониальная экспансия в Канаду, Гвиану и на Антильские острова была малодоходной. Вся внешняя торговля страны была связана с Испанией и ее колониями. Судьба экономики, а следовательно, и история определялись на первых порах дворянством, и французские короли безрассудно тратили силы страны на несвоевременную реализацию его стремлений к гегемонии в рамках Европы. Но все это кончилось полным провалом в ходе войны за испанское наследство, а несколько позже в Семилетней войне.

Краткие исторические обзоры, подобные только что сделанному, неизбежно оказываются не только несовершенными, но и однобокими, необъективными. Завершавшийся XVII век определялся не только девизом короля Людовика XIV (1643–1715): «Государство — это я!» Но это было время Мольера, Лафонтена и других выдающихся деятелей эпохи Просвещения. Глиняный фундамент абсолютизма уже дал многочисленные зияющие трещины. Восстали крестьяне и плебейские массы в городах, одновременно представители третьего сословия скупали поместья, влиятельные должности и умело вторгались в, казалось бы, прочную, непроницаемую систему государственного управления. Но дворянство все еще продолжало осуществлять свое господство. Когда в начале XVIII века в Нормандии стали давать продукцию первые текстильные фабрики и новую отрасль хозяйства стали осваивать во многих уголках страны, французская аристократия предпринимала все меры для того, чтобы тормозить ее развитие. В своей близорукой алчности и жажде получать быстро прожигаемые ливры она и дальше позволяла англичанам скупать хлопок во французских колониях. При Людовике XV (1723–1774) девиз короля звучал: «После нас — хоть потоп!»| А ведь до него было не так уж и далеко.