Когда выходили к Тверскому, мама шла почти вдоль трамвайной линии к своему институту, он стоял как раз посредине между Никитскими воротами и Арбатом. Аля же пересекала сиротливо-голый, безлистый бульвар и спускалась по улице Герцена к консерватории, вплотную к которой примыкал юридический институт, совершенно пустой, в нем гулко отдавалось редкое поцокивание женских каблучков, грохотали сапоги и костыли, мягко шуршали валенки.

Все это разнообразие шагов, миновав запертые три этажа, поднималось на четвертый. Именно там разместили первый, и единственный, курс юридической школы. Это «вознесение» под крышу возмущало всех: нынешним учащимся — вчерашним фронтовикам были тяжелы лестничные марши, а некоторым прямо не под силу. Однажды Аля видела, как парень в кожаном реглане тащил на спине другого, держащего костыли так, чтобы не мешали им обоим.

Ходатаи были и у завуча, и у директора. Оказалось, школе выделили именно этот этаж, другие ждали иных квартирантов, но, кстати, так и не дождались.

В тот день, когда Аля впервые пришла сюда на «разведку», завуч сказала:

— Не пожалеешь, наша школа теперь равносильна институту.

— А что она дает?

— Знания. Как и институт, выпускает судей, следователей, помощников прокуроров, адвокатов, нотариусов, юрисконсультов, смотря по склонности учащихся. Работы по окончании хоть отбавляй, сейчас по любой из наших специальностей людей не хватает.

— А… арбитров? — Аля вспомнила отца, он же юрист-арбитр, да еще и преподавал…

— Арбитрами и прокурорами люди становятся после основательной практики в профильных работах.

— Как это?

— Арбитру нужно поработать юрисконсультом, чтобы изучить хозяйственную деятельность, прокурору знать на практике работу следователя и помощника прокурора.

Темный лес… ни одной из этих специальностей Аля не представляла.

Оказалось, завуч не преувеличивала, говоря о высшем образовании.

Вот и сегодня Аля села на свое место в третьем ряду, ожидая лекции по истории государства и права. Слева Лиза, почти одногодка, черненькая, лукавая, общительная. Справа — Реглан, тот самый, что тащил на себе мальчика с костылями. На Реглане поскрипывающее черной кожей пальто на меху фасона «реглан», прозвище отсюда. Серую каракулевую папаху он не снял.

Не успели поздороваться, как в аудиторию стремительно вошел худощавый, полуседой, чисто выбритый мужчина.

— Доктор исторических наук, профессор, — шепнула Лиза.

Быстро вышагивая перед кафедрой от дверей к окну, профессор стал читать лекцию. Но было это совсем не похоже на «чтение». Он будто рассказывал о своей семье, о близких людях, все события жизни которых пережил вместе с ними. И голос негромкий, вкрадчивый тенорок. Не хочешь, не слушай. Но все слушали…

Под конец спаренной лекции Аля вдруг вскрикнула от боли. Этот медведь Реглан, заглядывая в ее записи, крепко ухватил за руку выше локтя, как раз где рана.

Профессор замолчал, потом сказал быстро и обидно:

— Надо сдерживать эмоции. Продолжим?

Аля прошипела Реглану:

— Еще раз тронешь, огрею.

— Сахарная у тебя рука?

— Раненая.

— Детсадовцев на фронт вроде не берут…

Профессор возмутился:

— Барышня, мне уйти или вы поговорите в другом месте?

У Али запылало лицо, а Реглан выкрикнул:

— Она ранена, а я нечаянно задел!

— Вы все задеваете, кроме знаний, — очень метко заметил профессор. — А вы пересядьте, для удобства, — сказал он Але. — Кстати, почему я не видел вас раньше?

— Она новенькая, — встал староста курса, прямой как палка Осип, самый из них старший. — После ранения лечилась.

Кивнув Осипу, профессор продолжал свое общение с людьми далекого прошлого, делая Алю и ребят свидетелями потрясающих событий, порождавших, как говорил сам лектор, юридические нормы. «История государства и права»… До встречи с профессором Аля посчитала бы это словосочетание серьезной скучаниной. Оказывается — нет!

— Понравилось? — спросила в перерыве Лиза.

— Потрясающе.

— Профессор читал лекции в Сорбонне, на французском языке, — с гордостью сказала Лиза, будто сама читала эти лекции в Париже.

Парни потянулись на лестничную площадку курить. Туда же проследовали женщины, одна в серой шубке, другая с чернобуркой через плечо.

Первым накурился Реглан, вернулся в коридор, сказал девочкам:

— Там наши дамочки растравляют аппетит воспоминаниями о довоенных застольях.

— Что им тут делать? — возмутилась Лиза. — Учиться всерьез не могут…

— Учащимися называться почетнее, чем домохозяйками, — ухмыльнулся Реглан.

К ним подошел Ваня Ли, высокий плосколицый парень, комсорг.

— Алевтина, умеешь рисовать?

— Немного.

— Ввожу в редколлегию, стенгазету поможешь оформлять.

Она пожала плечами. Вроде бы здесь все взрослые, а будто в школе, стенгазетка. В такое-то время?

Семинар по теории государства и права проводился в маленькой комнате. Опять Аля рядом с Лизой, и Реглан присоединился. Преподавателя еще не было, и Аля невольно слышала, как сидящий за ее спиной паренек, примостив костыли, говорил:

— Вскочить утром, сполоснуться под краном ледяничкой и бего-ом на работу! Зябко, а ноги весело так по асфальту: тук-тук-тук!

Але стало не по себе, неловко, стыдно: она-то не радовалась своим ногам, даже не замечала их. Хотелось посмотреть на говорившего, ободрить хоть взглядом — не решилась.

Вошел милиционер в полной форме, невысокий, бледный.

— Друзья мои, начнем, — сказал он, доставая бумаги из портфеля и придвигая журнал группы, положенный Осипом на его стол.

— Разве нет преподавателей? — шепнула Аля.

— А ты посмотри на его петлицы, — тихо ответил Реглан. — Он же майор, кандидат наук, преподает в школе милиции.

Говорил майор милиции четко, ясно, а слушать его Але было все труднее. Ныла озябшая рана, третий час в холодном помещении. Еле дотерпела. После занятий прибежала домой, а там не теплее.

Когда вернувшаяся с работы мама увидела накрытую поверх пальто одеялом Алю, расстроилась.

— Как же это я оплошала? Ноги в тепле — главное.

Порылась в чулане и принесла рыженькие бурки, на коже, с кожаными носочками.

— Они внутри все войлочные, лет десять тому покупала, а носила с месяц, немодные! Теперь все модно, почищу, высушу возле керосинки, и носи.

— А ты?

— У меня боты в запасе, фетровые, на туфли — это шик!

Вечером Аля вышла в кухню, налила воды в их маленький чайничек, понесла в комнату, глядь — на окне письмо, в конверте. Прочитала обратный адрес — дед Коля!

Читали вслух.

— Как кура лапой, — смотрела Аля на корявые буквы.

— Кура… Станешь курой при его-то жизни. Выучил сына, женил, внучек родился. К тому времени всех братьев и сестер уже определил. Можно бы порадоваться, а тут мама Игорька умерла. Отец Игоря заново жениться наотрез отказался: жену сильно любил… Пришлось деду думать. Подыскал женщину присматривать за мальчиком, понравилась, он и женился, уже в годах, серьезно жить думал, а она сбежала. Дед и запил…

Это Аля хорошо помнила. После бегства тети Клавы первый номер будто загас, вымер. Если во втором номере буйствовали примуса, распространялись запахи мяса и лука, вечно стоял гам, то первый затих. Мачаня не любила готовить, а мужчины, отец и дед Игоря, брали теперь обеды в столовке.

В первую же получку вновь ставший холостяком дед Коля спрыснул незваную свободу и, собрав приятелей единственного внука, повел в магазинчик «Восточные сладости», на улицу Герцена, как раз напротив церкви, в которой, как мама рассказывала, венчался Пушкин с юной Натали.

Это был для ребятишек чудо-магазин. Огромные кисти винограда, персики и апельсины прозрачно-нежных тонов спускались со стены-витража, сгущая краски, уменьшаясь в настоящие, красиво уложенные горками. Здесь дед Коля вручил каждому по апельсину.