Так и сделали, а вернувшись в комнату, стали «завтракать».

Разлив кипяток в чашки, мама сняла с крышки чайника завернутый в холщовую влажную тряпочку хлеб. Он распарился, «потолстел», казался сытнее. Согревшаяся Аля благодарно смотрела на маму: все-то она знает, все умеет.

— Мам, и откуда ты знаешь все?

— От голодных двадцатых, и тиф, и осьмушка хлеба умудрили.

Когда вышли из дому, мама сказала:

— Так дальше нельзя, твоя рука не заживет, может наступить омертвление тканей вокруг раны. Поеду менять вещи на продукты.

— Куда?

— В деревню.

— Да какие у нас вещи?

— Моя кружевная шаль, синий костюм, долежался до дела, твои детские платья, обувь.

— Хорошо, но без меня ты не поедешь. Только вместе. — Мама не ответила.

На лекции Аля отсела подальше, решив написать Игорю, но в аудиторию вошел новый преподаватель. Осанистый, в распахнутом пальто на рыжем меху. Шапку он положил на кафедру, лысоватая голова крупная, лобастая и глаза большущие, светлые, веселые. Он приказал, властно и в то же время весело:

— Пересядьте в первые ряды!

Когда все сгрудились, мужчина сел напротив, ниже кафедры, и, как показалось Але, начал их пугать:

— Дорогие коллеги! В музее криминалистики, куда я надеюсь вас повести, вы увидите все орудия пыток, от иголки до электроприборов, от кнута и палки до специальных зажимов… Все виды узлов на веревках, снятых с удавленников, ибо не каждый умерший от задушения петлей сделал это сам…

Мороз по коже, и уже не только от холода… жуть какая-то. Не до письма, слушала не шевелясь, как и остальные. Криминалист встретился с ее глазами, и в его лице появилось озорство. Напугал и доволен.

— Лучше я напугаю вас во время учебы, чем вы впадете в столбняк на работе при виде человека, погибшего от насильственной смерти.

— Тяжело в учении, — улыбнулся староста Осип.

А криминалист сыпал ужасами, но почему-то было уже не так страшно. Знали, зачем он это делает? Наверное.

В перерыве Аля достала непроливашку и опять собралась писать Игорю. Но подошел Осип, посмотрел ласково:

— Ты, кажется, живешь недалеко? — Она кивнула. — Сбегай за бидончиком и прихвати сколько можно бутылок, к концу занятий привезут суфле.

Убирая непроливашку в портфель, Аля спросила:

— Осип, а кто этот наш «коллега»?

— Криминалист с мировым именем.

— Что это они все мировые? — пошутила Аля.

— Ничего удивительного, юридический институт эвакуировался, работы у них мало, эрудиция огромная, тяга обучать не меньше, а давать знания ниже своего уровня просто не умеют: высший класс! Ты все это оценишь, когда будешь заочницей юридического вуза.

— Я — заочницей?

— Конечно, как и все мы. Работать и учиться. Нормальное дело. Беги домой, скорей!

Осипу легко рассуждать, он фронтовик, а у нее, Али, нет такого преимущества — может, потому не способна она пока предвидеть свое будущее. Ей надо, непременно надо, вырваться туда, где побывали все эти ребята. Спускаясь с ним по лестнице, она не удержалась от иронии:

— Ты, конечно, знаешь, кем каждый из нас будет работать?

— В основном. Я и весь наш костыльный батальон — судьями. Две наши дамы — нотариусами, на большее не потянут. Кое-кто, у кого ноги целее, адвокатами. Ну а вы с Лизой — следователями.

— Это почему?

— Любопытные девчонки. — И Осип улыбнулся ей, как маленькой.

Примчалась домой, схватила бидончик, напихала полную сумку бутылок, стоявших под столами у Маши и Барина, вернулась, запыхавшись. Быстро раздала ребятам бутылки — и на занятия.

Их завуч, Мария Михайловна, что-то толковала на семинаре о гражданском праве, но Аля плохо слушала, наверное, потому, что у этой желтолицей от больной печени женщины не было мирового имени? Посмеялась над собой и тут же заметила, что и остальные не столько слушают преподавателя, сколько то, что делается за дверью. Наконец и Мария Михайловна услышала топот и громкие вздохи и сказала, ткнув пальцем в Реглана:

— Вы, как подходящая физическая сила, помогите буфетчице.

— Есть! — вскочил Реглан, бросив руку к папахе.

Вскоре послышались голоса, буханье полного бидона о лестницу, топот. Все сорвались в коридор, Мария Михайловна только рукой махнула.

Реглан тащил за ручки две сорокакилограммовые фляги, а с других сторон их несли буфетчица в грязном синем халате и майор милиции.

Первыми пропустили «костыльников», потом потянулись остальные. Буфетчица налила белую жидкость в бидончик Али, отдавая, взглянула и тихо ахнула:

— Ты с Малой Бронной!

Лицо буфетчицы худое, обветренное, а сама толстая; под халатом телогрейка, под нею пальто… Да это ж тетя Маша, продавщица из дядь Васиной палатки в их дворе!

— Как там у вас, живы?

— Пашу и Славика… — и Аля не договорила.

— Длинный, Пашка-то, на фронте был, а второй совсем пацанок, как же его угораздило? — спрашивала буфетчица, наливая следующим. — Вот Зинухе горюшко.

— На трудфронте бомбили… А вы как?

— Да как была, только в другом месте, одна, поплакать не с кем. Забегу к Зине, обязательно. Ну и горе-несчастье ей…

Несла Аля домой бидончик с суфле и не могла понять: почему горе только Зине? А мать и отец Славика? Спросила дома у мамы.

— Ларешница эта понимает, что для Зины со Славиком все ушло из жизни, им только и жила, и работа и дом, все он один.

— А его родители еще ничего не знают…

— Удар будет страшный, что говорить, но они еще молодые, студентами женились и Славика сразу подарили Зине. Работа у них интересная, нужная и вдвоем.

Мама подогрела суфле, разлила в стаканы:

— Пробуй, раз продают, значит, съедобно.

Суфле с виду было точь-в-точь — эмульсия для охлаждения резцов в автоматах на заводе. Взяла каплю на язык: как едва сладковатое растаявшее мороженое, но не густое сливочное, а водянистое молочное.

— Неплохое, только вот из чего его делают?

— Секрет фирмы, — засмеялась мама, окуная в стакан кусочек хлеба. — Я сразу лягу, ладно, Алечка? Отдохнуть надо. Ты мне почитай газету, пока не задремлю. Да и сама ложись, завтра в шесть вставать.

— Мы одни поедем?

— Как можно! Я деревни не знаю. Нюра вызвалась. Ей тоже нужно выменять сальца, мучки.

— Но вы же… поссорились?

— Какие обиды при общей беде…

Аля успокоилась. Нюрка смекалистая, выросла в деревне, знает, как там справиться с их делом… товарообмена.

Развернула последнюю газету, стала читать.

— Вот, слушай, это и о тебе! «Москвичи внесли в фонд обороны девяносто восемь тысяч восемьсот тридцать рублей, кроме того, пять тысяч триста девяносто семь рублей золотыми; два килограмма пятьсот семь граммов платины, семь килограммов золота и триста девяносто семь килограммов серебра».

— Было бы у меня побольше, а то капля…

— Капля по капле, целое море. Черчилль позавтракал у мэра Лондона и распинается: «Обстановка в Европе полна ужасов… команды палачей Гитлера в десятках стран… доблестное сопротивление русского народа нанесло самые тяжкие раны германской военной мощи»… И вот еще: «США предоставляют Англии вооружение взаймы или в аренду, и это беспримерное бескорыстие». Ну, Черчилль! За плату — бескорыстие?

— Раз процентов не берут, уже благодетели. Теперь спать.

— А лекарство взяла с собой? — потрогала Аля большой узел, привязанный мамой к детским саночкам.

— Взяла, взяла. Ложись.

Они доедали сваренную мамой картошку, круто ее соля, уж больно сладка она помороженная. Хлеб не тронули, с собой, в дорогу. Оделись потеплее. Зашла Нюрка со своим узлом, пристроила его поверх маминого и села:

— Присядьте и вы на дорожку.

Вошла Мачаня в огромной шали, лицо от сна припухло, проступили морщины, стало видно, как она уже немолода.

— Прихватите жакетик, поменяйте на муку, но не меньше пуда, мех дорогой, Анастасия Павловна, — протянула черный меховой жакетик.

Нюрка перехватила его, повертела: