Однако, и те, и другие сходились на том - что необходимо "срочно организовать Государственную комиссию", - первые, правда - с целью установления контакта с пришельцами; а вторые - с целью выявления пострадавших граждан, изоляции их и принятия мер по их излечению.

Сложность, однако, была в том, что рассмотрением жалоб по этому вопросу занимались на самом низком уровне государственной иерархии; а дело было столь щекотливым, что никто из низших представителей власти не решался докладывать по инстанции. В самом деле, каждый из них вполне дорожил своей должностью и не был так глуп, чтобы идти к начальству с докладом, вроде этого: "Так шо у моём участку ходють... мгм-хм... прывидения... Много жалоб от граждан... Принимаем, значит, меры по задержанию...". Но, видимо, эти случаи становились известными и начальству; так как те (тоже, в свою очередь, боясь показаться смешными перед подчинёнными) осторожно-так, издалека-так интересовались: "Ну что у тебя, Кузьма Кузьмич, всё в порядке?.. Да-а... Так я что звоню-то... Может какие... трудности у тебя есть?.. А?.. Нет, говоришь?!. Ну, добро... А может, какие... случаи не по инструкции?.. Тоже нет?!. Ну, добро, добро... Ну, так ты это... Кузьма Кузьмич... докладывай, значит... если что... Ага-ага... Ну, бывай... Что?.. Да-да, мне лично...".

И когда, наконец, кое-какие из наиболее радикальных газет начали совершенно открыто намекать на "один общеизвестный, но почему-то замалчиваемый и до сих пор не решаемый "наверху" вопрос, который прямым образом касается социальной и нравственной безопасности всего человечества..." - "Божья кара" вдруг сошла с орбиты... и исчезла в пространстве (или во времени)...

Круг 2.

Дуга 2.

Однажды ночью около двухэтажного дома (в глубине палисадника) по переулку Андреевского спуска остановился "Бентли". Из него вышел человек средних лет, - одетый в строгий тёмно-серый костюм, поверх которого был накинут тёмно-серый фланелевый плащ - с довольно изящной тростью и дорогим портфелем... Его благородное лицо украшала небольшая профессорская бородка. Опытный прохожий увидел бы в нём богатого биржевого маклера, - живущего на проценты - от своей хитрости, и от глупости своих клиентов. Опытный же маклер добавил бы к этому, - что этот человек - несомненно играет на бирже; и, следовательно - умеет обращать чужой капитал в проценты от своей прибыли. Но это для него - не самоцель, - ибо проценты приходят и уходят - а капитал остаётся. Этот-то капитал - и есть главная цель его биржевых игр, - в которых, ведя двойную игру, он побуждает своих клиентов к декларативному обмену; в результате чего - каждый из них получает свою долю процентов с общего капитала, а сам этот капитал постепенно перетекает на его банковский счёт.

Человек этот поднялся по ступеням, ведущим к дому. Отыскав нужную ему квартиру во втором этаже, он позвонил. Через некоторое время послышался кашель, шлёпание ног; дверь отворилась и из неё высунулась сонная, немного испуганная, голова с всклокоченными волосами.

_ Простите, _ сказал незнакомец вежливо. _ Мне нужен: вицеграф Георгий Алексеевич Витте.

Дверь распахнулась, и голова, - у которой обнаружилось продолжение, одетое в старый потёртый халат, - проговорила.

_ Это я... прошу...

И добавила, несколько растерянно и удивлённо.

_ Чем обязан... в такое позднее время?..

_ Видите ли, _ после некоторой паузы проговорил незнакомец, вынося вперёд портфель, _ у меня есть к вам одно... несколько деликатное дело...

_ Вот как... _ смущённо проговорил Витте. _ Пожалуйста, проходите в комнату, если вы не торопитесь... Да, и потом... можно раздеться. А я пока похлопочу насчёт чая.

_ Не безпокойтесь, _ остановил его незнакомец (снимая плащ и проходя в комнату), _ я не надолго.

Предложив незнакомцу кресло, Витте уселся сам напротив и выжидающе замер.

_ Прежде всего вас, наверное, интересует моё имя... и, так сказать, мои полномочия и регалии... Моё имя: маркграф Пётр Андреевич Гогенштауфен... Моё основное занятие - бизнес... в области свойств души... хотя, в данном случае, я представляю совершенно другие круги... Итак, некоторые круги, которые я имею честь представлять, обратили внимание на ваши исследования в области выделения и... так сказать, материализации творческой энергии... Ваша последняя работа показала возможности очень смелого решения... Но, разумеется, вы понимаете, что это под силу разве что крупному научно-промышленному центру...

Витте согласно кивнул.

_ Да, знаете ли, _ продолжал, постепенно оживляясь, Гогенштауфен, _ время изобретателей-одиночек ушло. То-есть, гении-одиночки продолжают оставаться носителями всех главных идей. Но они уже не в состоянии осуществлять их в одиночестве.

Витте и с этим молчаливо согласился... И добавил вслух.

_ На всё воля случая... Точнее, воля наших внутренних энергетических рецепторов страсти... и, в конечном итоге, наших желаний... при условии, если они не нарушают равновесие души...

_ Да-да. Я знаком с вашей теорией активного равновесия души, _ проговорил Гогенштауфен.

_ Тогда вы хорошо эрудированны для бизнесмена, _ удивлённо проговорил Витте.

_ Я, между прочим, - не только маркграф - но и потомственный Талант, _ спокойно, но всё же с некоторым оттенком задетого самолюбия, проговорил Гогенштауфен. _ И, кроме того, что я посещал некоторые ваши лекции, я ещё посещал и лекции самых известных профессоров лучших европейских университетов.

_ Что ж, _ проговорил Витте, который также относился к этому сословию и считал бизнес и политику унизительными поприщами для Таланта, _ времена меняются... Когда-то для Таланта было унизительным: быть субъектом или объектом торговли... Но, простите, маркграф, я не имел цели обидеть или оскорбить вас.

_ Вы не можете меня обидеть или оскорбить, вицеграф, _ спокойно ответил Гогенштауфен, _ поскольку не знаете - ни моих достоинств, ни моих целей... Итак, я знаком с вашей теорией активного равновесия души. Жаль только, что вы не развили её до масштабов развития общества, _ пристально глядя в глаза Витте, осторожно проговорил Гогенштауфен.

_ Что вы! Я же не самоубийца, _ в каком-то нервном возбуждении проговорил Витте и, порывшись в столе, извлёк оттуда увесистую стопу газет и журналов.

_ Стало быть, вы не признаёте финансовой власти над Талантом, но признаёте власть политическую, _ улыбаясь, проговорил Гогенштауфен. _ Если бы я знал вас меньше - я мог бы подумать: что вы больше вицеграф, чем Талант. Ну, хорошо. Оставим это. Я знаю, что болтают эти бездельники... _ и, сделав некоторую дипломатическую паузу, проговорил. _ Чтобы вы сказали, если бы вам для реализации вашей идеи предложили... для начала - почитать свои лекции в Америке; а потом... ну, скажем - крупный научно-исследовательский центр, _ при этом Гогенштауфен не упустил из виду, как загорелись глаза Витте и как он весь замер и напрягся, весь обратившись в слух. Сделав солидную паузу, Гогенштауфен продолжал, _ ...в котором было бы 200-300... словом, сколько вам нужно... сотрудников любой специальности - лучших в мире специалистов; в котором была бы лучшая в мире технико-экспериментальная база... Я уже не говорю: о комфорте, климате, и прочих мелочах... Ну?!.

Гогенштауфен, открыто улыбаясь, прямо смотрел в глаза Витте. Опытный маклер, Гогенштауфен, идя к Витте, знал наперёд, что его дело выигрышное. Но такого ошеломляющего эффекта от своих слов он не ожидал. Что значит не продешевить в крупном деле.

Витте весь как-то согнулся, побледнел; потом по его телу прошла волна недоверия; недоверие сменилось враждебностью. Предложение Гогенштауфена, в слабой, не привыкшей к успеху и признанию, голове Витте пронеслось как смерч, разрушая все привычные его представления о его месте в науке и обществе. По сути, неудачник (в общепринятом смысле) и полупризнанный Талант (поскольку являлся сыном осуждённого за вольнодумство, - хотя, впоследствии - и реабилитированного), он ожидал, а точнее, он не ожидал от своей жизни ничего великого и славного. И в науке он шёл вперёд из одной лишь органической потребности куда-то идти, гонимый теми самыми, открытыми им самим, рецепторами страсти...