На собрании говорится только о дисциплине и производственных вопросах. Покрасневший Бирон оправдывается, а Юхансон, опустив голову, признает себя виновным и обещает исправиться. Но вот склочникам и болтунам развернуться негде. Наталья, чета Урловских и Фред Вилкин сидят, втянув головы в плечи, исподлобья глядя на руководителя собрания. («Товарищи! Поданную нами жалобу Перле отверг. Он не разрешает рассмотреть ее на собраний! Хаос, товарищи, хаос!»)

Кончалось совещание, начиналась репетиция, все шло как часы. Каспар сидел в оркестровой яме, в одной рубашке, и исправлял сцены казни в «Марии Стюарт»: он выбросил Гуммиарабикум и вместо него написал траурный марш. Когда репетиция у музыкантов уже подходит к концу, в оркестре появляется Волдемар Перле, усаживается рядом с барабанщиком и говорит: продолжайте, пожалуйста, я просто зашел послушать.

В перерыве Перле, к великому удивлению музыкантов, просит дать ему трубу, подносит ее к губам и довольно-таки ловко наигрывает песенку «В лесу родилась елочка».

— Не хотите взять меня на полставки? — спрашивает он смеясь и возвращает трубу ее владельцу. — В ульманисовские времена я подрабатывал на сельских балах, играя на корнете.

— Вы же наш человек, — шутит барабанщик Марцев. — Лабух!

Перле посидел и поболтал еще минутку. Музыканты жаловались на отсутствие вентиляции: на вечерних спектаклях они тут прямо-таки задыхаются. Профсоюзу и директору давно известно об этом, а результатов нет. Работать становится все труднее, Аристид Даугавиетис приказывает размещать в тесной яме все больше и больше музыкантов — режиссеру, видите ли, нужен волюмен. Пришлось Командиру пообещать, что он сам возьмется за это дело («Хороший человек Вилис Витол, но не расторопный, — подумал Перле. — Придется наступить ему на мозоль»).

— Продолжайте работать, — сказал Командир, пожимая руку Каспару Коциню. — А после репетиции зайдите ко мне в кабинет!

Они продолжают репетировать, но работа не ладится. Капельмейстер стал совсем рассеянным, на уме у него была уже не «Мария Стюарт» и ее печальный конец, а лишь беспокойство за собственную особу.

— Добра не будет, — думает юноша. — Командир так строго посмотрел на меня…

Двенадцать. Половина первого… Половина второго…

Дрожащей рукой капельмейстер Коцинь стучится и открывает дверь кабинета. Перле идет ему навстречу и просит садиться. Где удобнее — у окна или у стола.

Каспар, как пай-мальчик, садится у стола. Командир пододвигает стул и усаживается рядом.

— В понедельник нас обоих вызывают на коллегию, — сообщает он. — Поэтому я решил предварительно познакомиться с вами. Надо, как говорится, провести обсуждение, чтобы согласовать позиции. Вы курите? — спрашивает Перле и протягивает «Казбек».

— Спасибо, нет.

— А я вот курю. На фронте научился. В молодости был таким же примерным, как вы.

Перле не спеша достает спички, закуривает и выпускает колечко дыма.

— Критики эти здорово вас расхваливают… чертовски, мол, одаренный! Но меня больше интересует, что вы сами о себе думаете.

— Да мне-то больше нравится, когда хвалят, а не хулят… К тому же я точно знаю, чего хочу, и понимаю, на что способен.

— Ого! Хотеть можно чего угодно. А силенок-то хватит?

— После того, что я пережил, думаю — хватит! Я прошел через ад.

— Не замаравшись?

— Через ад нельзя пройти не замаравшись. Но после этого можно очиститься огнем.

— И сквозь этот огонь вы тоже прошли?

— Дважды. В первый раз наполовину, во второй — тотально.

— Тотально? Это немецкое изобретение. Как долго вы у них служили?

— Месяц и девять дней.

— Ну и как?

— Это долгая и невеселая история.

— И все-таки расскажите, пожалуйста. Между нами не должно быть никаких секретов, недобрые времена кончились.

Каспар внезапно почувствовал доверие и уважение к этому худощавому человеку. Покуривая, Командир задумчиво смотрел прямо в глаза капельмейстера.

— Рассказывайте с самого начала.

Это был мрачный и неприятный рассказ. Каспар говорил о труппенфюрере, о муштре, о команде Никеля, о бегстве и смерти тромбониста, о Роберте Матусе и о том, как погиб валторнист.

— Ни в коем случае нельзя бросать гранату, когда сам находишься глубоко в кустарнике, — вставил Командир.

— Валторнист этого не знал. Он хотел отомстить за друга.

Потом Каспар рассказал, как в священном гневе метался по улицам среди рушащихся зданий, о стонах и безумном смехе, доносившемся из горящего дома. Он не скрывал, что чувствовал тогда ужасный страх.

— Ну, ну! Мне все, более или менее, ясно, — говорит Перле. — Правда, ясно только в принципе. Очищение, ну, да, да… каков строитель, такова и обитель! Витает в облаках и ищет истину в небе, хотя, быть может, найти ее легче всего здесь же, на грешной земле. Если не возражаете, я запишу вас на лекции по философии в Доме работников искусств. Дважды в неделю я читаю там диалектический материализм. Вы сможете узнать мою точку зрения, а теперь — к делу. В понедельник, ровно в одиннадцать, оба мы должны явиться в управление. Коллегия вас обо всем расспросит и после того, как обсудит, взвесит и признает годным, — утвердит и поздравит с новой должностью. Поэтому побрейтесь (Каспар покраснел: он три дня не брился. Ночи напролет приходится писать оркестровые партии, а утром едва успеваешь на репетицию), выпейте валерьянки и приготовьтесь к заковыристым вопросам. На заседание коллегии вызваны и другие работники театра: Анскин, Бобров и какая-то девчушка, забыл ее имя… Склероз! Собираемся в десять здесь, у меня в кабинете. Отправимся все вместе.

(«Бобров? — думает Каспар. — Что это за Бобров, что это за девчушка?»)

Суббота. Воскресенье. Понедельник…

В приемную они вошли в половине одиннадцатого. Перле тут же ушел в отдел кадров, а Каспар, Анскин и остальные двое испуганно расселись по углам и начали нервничать.

— И что за дело такое? — прогудел Анскин. — Нынче ночью мне дурной сон приснился: еду я будто на брандмашине. И тут вдруг… («А! Бобров — это театральный электрик. Ну не странно ли: четыре года вместе проработали, а я даже не знаю его фамилии», — размышляет Каспар) и тут вдруг вижу: стог сена горит. Полыхает! Хватаю я шланг и ну поливать, а старуха моя… («Девчушка — это вечно улыбающаяся Астра Зибене. Испуганная. Хлопает глазами и шепчет: «Не пойду я туда! Страшно мне, не пойду я туда!») — стало быть, жена меня будит и говорит: «Ты что, старый, совсем рехнулся? Вылез во сне из кровати и в угол мочишься!» Э’извиняюсь, такой сон не может быть к добру.

Дверь распахнулась. Какая-то женщина громким голосом пригласила Каспара Коциня. Капельмейстер на миг заколебался, потом одной рукой деловито провел по брюкам, другой пригладил волосы и двинулся к двери.

Просторное, довольно роскошное помещение. За длинным столом сидят человек десять и тихо переговариваются. Одни в штатском, другие в военной форме без знаков различия, но с орденскими колодками на груди. Женщина в вязаном свитере. На скамье, что в стороне от стола, расположился Волдемар Перле и, словно ободряя, подмигивает Каспару, все, мол, будет хорошо!

Сидящие за столом с любопытством поглядывают на вошедшего.

Каспар говорит «добрый день!» и остается стоять у двери.

— Прошу поближе! — приглашает коренастый мужчина, сидящий во главе стола. (Каспар знает его по фотографиям на театральных программках: в прошлом это знаменитый оперный певец.) — Слово начальнице отдела кадров, — говорит председательствующий.

— Партийная организация и дирекция театра, а также отдел кадров просят утвердить в качестве руководителя музыкальной части и дирижера Каспара Коциня. Прилагаются необходимые документы: характеристика, автобиография, — говорит женщина в вязаном свитере.

— У кого есть вопросы, товарищи члены коллегии? — спрашивает начальник.

На минуту воцаряется молчание. Его нарушает мужчина в армейской шинели:

— Как долго вы работаете в театре?

— Четыре года.