— Значит, с сорокового?
— Так точно!
— Больше нигде не работали?
— Был мобилизован в гитлеровскую армию. Рыл окопы.
— Знаем, это к делу не относится, — прерывает председатель. — Есть еще вопросы?
— Думаете ли вы учиться дальше? — спрашивает женщина в вязаном свитере.
— Обязательно! Я решил заочно окончить еще и композиторский факультет.
— Это хорошо! — говорит мужчина в шинели. — Быть может, начнете подумывать и об опере.
— Я уже сейчас думаю об опере! — пылко восклицает Каспар.
Члены коллегии начинают смеяться от души.
— Я имел в виду — написать оперу, — покраснев, оправдывается Коцинь.
— Большое спасибо, теперь нам все ясно, — говорит председатель. — Вопросы есть? Вопросов нет! Ну что же? Коллегия вас утверждает и желает самых больших успехов. Смотрите, не загордитесь, время от времени заходите к нам — рассказывайте, как идут дела. Самое важное отныне — как вы будете работать. О человеке судят не по словам, а по делам его. Так! Теперь вы бы могли быть свободны, но слово просит начальник воздушной обороны Осоавиахима; в связи с этим останьтесь и позовите из приемной своих товарищей. Время — деньги!
Вошел Анскин и низко поклонился. За ним, вертя в руках шапку, Бобров. А последним вернулся Каспар, силком тащивший за руку упиравшуюся девушку.
Когда все пришло в порядок, начальник воздушной обороны Осоавиахима торжественно поднялся, вышел на середину зала и сказал:
— Товарищи! Штаб воздушной обороны Осоавиахима награждает коллектив Аполло Новуса Почетной грамотой за спасение от пожара здания театра (в ночь на 13 октября).
Почетную грамоту вручают Волдемару Перле. Рукопожатие, аплодисменты.
— За выдающуюся самоотверженность, проявленную в особо опасных условиях, удостоены медалей следующие работники Аполло Новуса:
Астра Зибене (начальник прикрепляет ей малую серебряную медаль, аплодисменты),
Виталий Бобров (начальник прикрепляет малую серебряную медаль, аплодисменты),
Янис Анскин (ему прикрепляют большую золотую медаль, аплодисменты, старик спрашивает: почему это мне такую большую?),
Каспар Коцинь (малая серебряная медаль, аплодисменты).
Начальник воздушной обороны Осоавиахима сказал еще несколько слов, потом им разрешили считать себя свободными и покинуть зал, поскольку заседание коллегии будет продолжаться. Награжденные были приятно и радостно удивлены, Волдемар Перле пригласил всех четверых в «Асторию», решив угостить их обедом.
— Что ж, это можно! — говорит Анскин и ощупывает золотую медаль. — Но почему мне дали большую?
Весело болтая, они спускаются вниз по лестнице управления. Навстречу им, тяжело отдуваясь, поднимается старый человек. Он задерживается на лестничной площадке, чтобы пропустить шумную группу людей. Каспар, идущий последним, замечает вдруг, что это капельмейстер Язеп Бютнер.
— Здравствуйте, маэстро! Как поживаете?
— Господин Коцинь! — радостно восклицает Бютнер. — Глядите-ка, где нам довелось встретиться!
Бютнер выглядит свежим и ухоженным, довольным собой. Он в сером костюме, на голове черная бархатная шляпа.
— А вы как? — весело обращается он к Каспару, но тут же оглядывается и, понизив голос, спрашивает: — Как у вас обошлось с грязцой? Ну, с тем «грязным дельцем»…
— Каким? — недоумевает Каспар.
— Тсс! С немецкой армией… Я всегда говорил: никогда не следует пачкаться.
— Спасибо, господин Бютнер! У меня все более или менее уладилось. А как у вас?
Бютнер расцветает. Он теперь и. о. директора музыкального института. Ждет почетного звания. Вроде бы скоро присвоят… Надо надеяться, что дело выгорит.
Каспар пожелал, чтобы выгорело, и поспешил догнать своих товарищей.
— Что это был за профессор? — внизу на улице спросил Перле. — По виду знаменитый артист, кажется, я где-то видел его.
— Это мой предшественник, старый капельмейстер Язеп Бютнер, — говорит Каспар.
— Э’извиняюсь, Иосиф! Он теперь зовется Иосиф Бютнер, — поправляет Анскин. — Мы на одной лестнице живем. Недавно он прибил к двери новую табличку: Профессор Иосиф Бютнер.
Середина декабря. 1944 год подходит к концу. Приближается солнцеворот. У каждого свои заботы, а у редакции календаря особые. Ибо календарь, подобно каждому литературному и художественному произведению, должен закруглиться. Этого требует форма, этого требует читатель, этого требуют критики. И тут мы должны сказать, что именно критика неоднократно упрекала Каспара Коциня в неумелой концовке его произведений. Ему хорошо удаются экспозиция, драматургическое решение, но как только подходит к концовке, так тут же — пшик! Молодой композитор то слишком быстро обрывает эпическое течение музыки, то начинает расплываться в бесконечном повторении одних и тех же фраз, надеясь добиться этим обобщения мыслей, то есть применяет рекомендуемую учением о классической форме «коду с материалом предыдущих частей».
Общеизвестно, что слово «кода» в переводе означает «хвост». Образно говоря — композитор к трехчастевой песенной форме «в весе мухи» прикрепляет огромный павлиний хвост, а «Битву гигантов» заканчивает мышиным писком. Действительно ли столь уж беспомощен молодой композитор, пусть останется на совести самих критиков. Мы уверены, что на этот раз они ничем не навредят Каспару Коциню: календарь кончится там, где ему и положено кончиться, а именно 31 декабря. Над формой в этом случае нечего ломать голову. Форма заключена в самом содержании. На остающихся нам страницах мы просто попытаемся свести концы с концами и наметить перспективы будущего, дабы затем с новыми силами и новой энергией взяться за издание нового года: ККК-45.
Редакция и составитель просят читателей приготовиться к финалу календаря.
ИДИЛЛИЯ В КОММУНАЛЬНОЙ КВАРТИРЕ
Каспар приобрел трубу. Серебристого цвета. Тон широкий и приятный. Когда соседей нет дома, капельмейстер забирается в нишу углового окна, упражняет пальцы и дыхание, потому что техника его игры немного подзаржавела. «Лезгинку» Хачатуряна ему уже не сыграть в столь же быстром темпе, как раньше. Правда, Каспару это больше и ни к чему: он теперь целые дни напролет пишет музыку, а по вечерам сидит за дирижерским пультом, ведет спектакли. Игра на трубе в нише углового окна это только приятная разгрузка. Каспар импровизирует — так рождаются мелодические линии его произведений. Он ни о чем не думает, ничего не рассчитывает, свободно отдается движению пальцев и своей фантазии. Тра-ра, трара-рара! Потом эти идеи он обобщает на рояле и записывает в тетрадь.
Бывшие апартаменты дяди Фрица превратились в коммунальную квартиру писателей и художников. Евсебий пишет стихи и драмы. Джульетта ведет хозяйство и занимается живописью. Флорестан сочиняет музыку и играет, Уксус играет, ведет спектакли и поет, сестра Уксуса поет и заставляет плясать Буратино в кукольном театре, а ее мать и сынишка Имант ходят на рынок и добывают продукты. Котел общий. Платят с каждого едока, но неизвестно, как долго это будет продолжаться. Флорестан в субботу, поздно вернувшись домой после спектакля, умял кастрюлю горохового супа, предназначенного для воскресного обеда. Джульетта плакала и долго не могла простить ему этого, то и дело напоминала. Как-то раз обнаружилось, что Уксус втихомолку купил вареную курицу и сам же ее съел. Джульетта нашла куриный скелет в помойном ведре и рыдала. Но вовсе не оттого, что ей хотелось вареной курицы, нет — вовсе не оттого! Просто Джульетта не могла понять, как это люди могут быть такими отвратительными эгоистами?
Уксус страшно устыдился и больше никогда в жизни не ел вареных куриц. Бедняга ходил в «Асторию»: заказывал цыплят табака, потому что тут уж и концы в воду.
В зале со светло-желтым паркетом Джульетта устроила себе мастерскую, или ателье (как она ее называет). Стены увешаны портретами в нежно-матовых тонах. Военные в рыжевато-серых шинелях, с бледными лицами, ученые и государственные деятели, художники и писатели. Среди последних и Карлис Сармон, где-то неподалеку от фронта. Четыре окна большой комнаты, в которые только на закате заглядывает солнце, создают спокойное дневное освещение.