— Человека, который дал бы тебе взаймы, во всей Звартской волости не найдешь. Но я могу помочь тебе иным способом. Певческое общество нынешней весной приобрело фортепьяно «Ibach» — совсем новое. Струны — что твои серебряные колокольцы. Если уж общество могло проводить твоего сына за границу благотворительным вечером, почему бы не встретить его на родине музыкой? В пору сенокоса концерты устраивать, конечно, никто не будет. Я уверен, правление даст добро. Пускай в летние месяцы тешится на этом инструменте наш свободный художник. Звучит, а? Свободный. Художник. Через двадцать лет установим мемориальную доску: на этом фортепьяно тогда-то и тогда-то играл знаменитый профессор, почетный доктор Оксфордского университета, лауреат Культурного фонда…

— Эк, куда загнул, учитель! — вытирая губы, говорит Янис Межсарг. — У меня камень с души свалился. Как мне тебя благодарить?

— Поблагодари своего сына, — назидательно замечает Атис Сизелен. — А ты, говорят, дошел до ручки… Это правда?

— А, мне один черт, — отмахивается старик. — Только бы моему мальчику было хорошо… Когда ехать за этим «бахом», где он стоит?

— В зале собрания. Завтра соберутся члены правления. Приезжай вечерком. Да возьми с собой побольше мешков и одеял. И сена в телегу набросай. Фортепьяно, знаешь, совсем новенькое, так и лоснится.

Они еще поболтали о том о сем. Межсарг не утерпел, рассказал, как с ним обошлись в Калнаверах.

— Мы от рождения дурные или плохими становимся? Как ты считаешь, учитель? И что ты вообще думаешь о нашем знаменитом Конраде? — спросил Межсарг.

Атис Сизелен проработал в этих краях всю жизнь, каждый звартенец был ему знаком. Вот что рассказал он о Конраде и его семье:

— Отец нынешнего хозяина Калнаверов — смидский мельник — был человек зажиточный и скупой. Откладывая копейку к копейке, он построил на берегу Скальупе, рядом с мельницей, льнозавод и ткацкую фабрику. Старик умер перед самой мировой войной, оставив нажитое единственному сыну. Конрад-младший оказался ловкачом по части спекуляций: в смутное время скупил за керенки в Риге дома у разоренных и насмерть перепуганных немцев и, кроме того, приобрел старую лесопилку на острове Луцавсала. Лесопильня вскоре сгорела, но владелец получил солидную страховку. Тогда же Конрад сделался акционером Лигатненской бумажной фабрики. В Риге ему принадлежало уже около дюжины пятиэтажных домов: на Александровской улице, в районе завода «Феникс» и на Московском форштадте. Не говоря уже об отцовском хуторе Калнаверы. Как-то после большой охоты и званого обеда в мелтурской корчме (шампанское лилось рекой) землеустроительный комитет Берзайнского уезда прирезал к хутору Калнаверы лесопитомник Звартского поместья. За участие Конрада в борьбе за нашу свободу.

Когда Конраду стукнуло пятьдесят, он спохватился, что пора бы жениться, и давно. Приглядел в Риге одну барышню: дочь недавно скончавшегося швейцарского почетного консула — полунемку, полуфранцуженку. Милашка восемнадцати лет от роду, вот только бедна, как церковная мышь.

— Эка важность! — сказал он. — Мне своих денег за глаза хватит, зато жена у меня должна быть на все сто — красавица и с манерами. А хоть возьму и женюсь на этой, и весь сказ!

Сказано — сделано… Конрад действительно на Изабелле де ля Мотт женился, иными словами — купил ее со всей родословной, уплатив долги консула. Бескорыстный человек!

Изабелла, правда, любила какого-то актеришку, но довольно скоро смирилась со своей участью. Смирилась и привыкла проводить летние месяцы в глуши — в Калнаверах Звартской волости (старый муж боялся оставлять жену без присмотра на курорте в Дуббельне[14], где пруд пруди молодых мужчин). Изабелла совсем уж махнула на себя рукой, когда спустя пару лет у нее родилась дочурка. Решила, что жизнь ее окончена и ничего интересного больше не предвидится. Зато денег куры не клюют… В честь жены Конрад свою суконную фабрику назвал «Белла». Жилой дом в угоду ей перестроил в швейцарском стиле. Потому как в жилах светской дамы течет и немецкая и французская кровь.

— Сегодня я случайно ее увидел, — вставил Янис Межсарг. — Холеная. Кто знает, как у них там сладилось.

— Как и что у них может сладиться? — смеется Атис Сизелен. — Один бежит, другой хромает. Ему шестьдесят семь, жене тридцать восемь. А девчонке восемнадцать. Через пару недель в Калнаверах конфирмация и, естественно, гулянье по этому случаю.

— На мой вопрос ты все-таки не ответил, учитель, — говорит Межсарг. — Мы от рождения дурные или плохими становимся?

— Вот что я тебе, Межсарг, скажу: будь человек честнейший из честных, но алчность любого погубит. Старая истина — новорожденный ведь ни плох ни хорош. Однако нравы и обычаи, все окружающее притягивает душу, как магнитное поле. А там два полюса: плюс и минус. Если я вижу выгоду и могу разбогатеть, то плюс. Если мне мешают жить, как я бы того хотел, — минус. У ребенка появляется ошибочное суждение: кто умен, тот богат; кто глуп, тот беден. Будто богатство или власть — это счастье. Вздор, вздор! Счастье — это честно трудиться, жить с чистой совестью и быть в ладу с окружающими. А также — быть благочестивым. Зло исчезнет само собой, если эти добродетели будут прививаться людям смолоду.

— Не согласен я с этим, учитель! — мотает головой Межсарг. — Вот я всю жизнь честно трудился и совесть свою ничем не запятнал. А что приобрел? Выставили на всеобщее посмешище, впал в нужду, пришла беда — отворяй ворота. И только потому, что пожелал для сына того, что ему полагается по праву: к его дарованию еще и образования захотел. Конрад спекулирует и поджигает, над совестью насмехается, а я не знаю, как вылезти из долгов. Конрад — попечитель Звартской церкви, его считают порядочным человеком. А меня он обзывает жуликом… Я вот подумал и пришел к такому выводу: коли уж нет уезда, где бы не плутовали, и если жулики живут в свое удовольствие — буду и я плутовать. Потому что так, оказывается, устроен мир. Сколько звартский пастор дал бы мне за чистую совесть? Консисторский календарь в подарок? А сына выучить помог бы? Нет, он сказал бы: «Выше головы, старина, не прыгнешь. Не берись, старый, за гуж, коли не дюж. Господин Конрад — да, это совсем другое дело». Зло не исчезнет само собой, учитель! Наоборот, разрастется, вопреки всем твоим стараниям.

Они бы до хрипоты спорили обо всем этом, но старый Межсарг вдруг решил, что надо успеть до вечера раскидать скошенное поутру сено. Кто знает, может, оно и подсохло. А потом встал и, поблагодарив Атиса Сизелена за угощение, заторопился домой.

— Сдается мне, нужна еще одна встряска, еще одна здоровенная встряска, прежде чем этот мир переменится, — сказал он уходя.

Учитель, стоя у ворот, долго смотрел, как несчастный старик ковыляет по пыльной дороге.

— Нехорошо, нехорошо! — проворчал он. — С Янисом Межсаргом неладно. Как бы не наделал он глупостей…

События, о которых я уже успел кое-что поведать читателям, происходили пятьдесят с лишним лет назад. Сбылась угроза Яниса Межсарга: мир основательно тряхнуло, встряска оказалась изрядной. Многое переменилось. Проблемы старого времени сгинули без следа. Нынче, как ни погляди, все умные…

А в ту пору я был зеленым юнцом. Начинающим писателем. Искал свою тему. Летом, путешествуя по родным местам, частенько заглядывал в Звартскую приходскую школу к своему родственнику Атису Сизелену. Он всячески поддерживал меня в моих литературных опытах. Предлагал всевозможные материалы «из жизни», накопленные им за долгие годы учительствования и пребывания на выборных должностях.

Однажды, гуляя, проходили мы мимо здания волостной управы. Атис Сизелен обратил мое внимание на изможденного старика, который, держа в руке вожжи, прихрамывал рядом с тяжелогруженой телегой. Красавец рысак с трудом тащил в гору в сторону шоссе воз с поклажей.

— Что он там тащит? — спросил я в недоумении.

— Фортепьяно, — ответил крестный.