— Но позвольте, у меня ведь не было и нет ни малейшего желания интересоваться любовными делами вашего сына, — Марис поражен.
— Это мы увидим сегодня, — говорит господин Цал. — После второго отделения, когда отзвучит «Мефисто-вальс». Держитесь, молодой человек! Коли послушаетесь моего совета, далеко пойдете. Попробуйте сказать вечером «да!», я завтра же пойду к прокурору. Если скажете «нет!», бог в помощь молодому художнику, трудящему-у-ся на ниве искусства! Вам пора на сцену, наши дамы уже наверняка собрались с мыслями.
На второе отделение осталось человек пятьдесят, не больше. Большинство уже почтило общество своим присутствием и засвидетельствовало свою принадлежность к избранному кругу. Уйти вовремя — признак хорошего тона (президент республики никогда не остается до конца спектакля). Проявившие стойкость слушали игру намного внимательнее. Дамам особенно понравилась рапсодия Листа, которой Марис срочно заменил сонату h-moll. «Паломниками» не переставал восторгаться господин Андреянов. Прошлой зимой в Немецком театре на Гимнастической улице Андреянов за чтение пролога к «Тангейзеру» удостоился Юлишкиного внимания. Это действительно лучшее из его стихотворных произведений. Не то поэма, не то баллада, нечто среднее между поэмой и балладой; может, чуть выше баллады и чуть ниже поэмы, но не будем спорить — это безусловно андреяновский шедевр, ибо Юлишкина оценка на сей раз решающая… Юлишка в самом деле интуитивно чувствует большое искусство. Сегодня, например, парафраз Листа ей совсем не понравился, о рапсодии она сказала: так себе, сносно, а вот «Мефисто-вальс» привел ее в восторг. Юлишка не только аплодировала исполнению этого произведения, но даже кричала «браво!», за что маэстро отвесил ей особый поклон, а Зинаида с целью испортить впечатление от вальса стала громко требовать исполнения по заявкам публики. По правде говоря, девицы уже загодя распределили между собой Бетховена, Моцарта и Шуберта — тут были вещи покрупнее и помельче, успевай только играй… Просьбы подавали Зинаида, Вальтрауте Фрида и снова Зинаида, Изабелла, Андерсониха. Даже госпожа Ф. попросила сыграть… «Ататюрка», или «Турецкого аллаха» Моцарта (господи, «Rondeau à la turca» — «Турецкий марш»).
— Пожалуйста, «Träumerei» Шумана!
— «Ave Maria»!
— Просим, просим, что-нибудь из Johann Strauss! «Wiener Blut»!
(Дура, ведь это одеколон! Вальс называется «Сказки венского леса».)
— «Ave Maria»!
— «Меланхолический вальс» Дарзиня…
— «Ave Maria»!
— «Largo» Генделя!
— «Ave Maria»!
(Страсти разгораются!)
— «Für Elise», bitt’schön! Für mich und für Beethoven.
Силы оставляли Мариса. Поклонившись в пояс, он сказал:
— Уважаемы дамы! Я устал. В заключение концерта послушайте сопровождение к песне известного французского композитора Гуно «Ave Maria», написанное органистом Бахом.
И он преспокойно сыграл прелюд до мажор Иоганна Себастьяна Баха. (Святая Мария, прости! Прости их, ибо они сами не ведают, что творят.) Концерт окончен.
Снова сутолока в артистической уборной. Марис с удовольствием снял бы фрак, ослабил тугую манишку, зашвырнул бы куда-нибудь подальше накрахмаленный воротничок, но присутствие дам не позволяет это сделать. Предстоит фотографирование. Сперва Зинаида усаживает господина Мессаржа в центре семейства Рейтер. Фотограф увековечивает всю группу, им еще долго будет что вспоминать… Изабелла желает сняться вдвоем с маэстро — щелк! Милости просим! Затем групповой портрет дам. «Юлишка, иди сюда!» Нет, Юлишка не хочет на групповом. Ладно, тогда, пожалуйста, вот какой снимок: Изабелла и артист сидят, а Юлиана с господином Андреяновым стоят сзади. «Нет, нет! — говорит артист. — Дамы должны сидеть! Мы с господином Андреяновым встанем у вас за спиной, крестная!»
Изабелла бросает на него презлющий взгляд. Твердо взяв артиста под руку (железная хватка!), она стоит на месте и не поддается ни на какие уговоры:
— Нет, будет так, как я сказала!
— Мама́! — противится Юлиана. — Вы с господином Андреяновым постарше и должны сидеть. Иначе неприлично. Мы с господином Мессаржем встанем сзади, а вы, пожилые, впереди.
— Я пожилая? Как тебе не стыдно, Юлишка? Что это за выражения?
— Благодарю за почтение к моей седине, — говорит Андреянов, — но и я чувствую себя не настолько старым, чтобы непременно сидеть рядом с госпожой Изабеллой.
— Как вас понять? — волнуется мама́.
Но фотографу эта перебранка уже надоела. Взял и ушел, так и не сфотографировав четверку страждущих.
— Парафраз «Тангейзера» звучал феноменально! — говорит поэт. — Вы постигли вагнеровский дух и сумели передать то великолепие, которым наделил этот парафраз Лист. Мне эта тема очень близка. Хотелось бы как-нибудь прочитать вам свою «Поэму о паломнике», интересно, что бы вы сказали?
Идею тут же подхватывает Изабелла.
— Это мы можем устроить очень даже просто, — говорит она. — Вы, господин Мессарж, завтра придете к нам в Калнаверы, ближе к вечеру. Моего мужа нет дома, нас будет только четверо: Юлишка с господином Андреяновым, ее поклонником, я и вы. Две пары… Организуем поэтическое кафе, это будет такой литературно-музыкальный файфоклок.
Мужчины несколько изумлены, но оба поспешно — даже чересчур поспешно — соглашаются. (Непременно, непременно завтра вечером!)
— Буду обязательно, — уверяет Марис (господин Андреянов впервые официально назван «поклонником» — это хороший знак. А Марис впервые официально приглашен в Калнаверы — еще лучшее предзнаменование). — Постараюсь вести себя лучше, чем неделю назад. А, крестная?! В тот раз я, кажется, несколько обидел мадемуазель Юлиану.
— Несколько? — прищурившись, переспрашивает Юлиана. — И это вы называете «несколько»… Как же в таком случае выглядит самая большая обида, которую вы способны мне нанести?
— Господин Мессарж славный парень, — вмешивается Андреянов, — не смущайте его… Видите, как он покраснел.
Появляются Зинаида с Лаймоном.
— Поехали, поехали! — нетерпеливо торопит фройляйн Рейтер. — Цветы мы с Лаймоном уже сложили в машину.
— Значит, вы в самом деле не поедете с нами? — Изабелла разочарована. — А-яй-яй! А ведь мы с вами почти что соседи.
— У нас с Зинаидой уговор, — отвечает Марис. — Она хорошая девушка и хочет как-то отблагодарить меня за ту грозовую ночь на моем сеновале.
— О, как романтично! — иронизирует Юлишка. — Тогда конечно… Кажется, вы неплохо спелись.
— Да! — парирует Зинаида. — Мы здорово спелись, мы шумим и поем (прищелкивая пальцами, она мурлычет песенку из зингшпиля Шуберта «Дом трех девушек»):
Поехали, цыплятки-ребятки, то будет дивная ночь…
О романтической поездке втроем от здания Общественного собрания до хутора Межсарги и вдвоем обратно, о дальнейшем развитии событий ни семейство Рейтер, ни судебный исполнитель, ни наш артист никогда и никому не рассказывали. Эта ночь подернута завесой таинственности, поелику — как всегда на закате лета — часов в одиннадцать уже совсем темно. Одно лишь обстоятельство моему соавтору госпоже Ф. показалось подозрительным: спустя всего неделю Зинаида в той самой церкви св. Иоанна, где была конфирмована, обвенчалась с сыном пристава Лаймоном и приняла довольно гадкую фамилию — Цал. Примерно в то же самое время госпожа Рейтер стала пренебрежительно отзываться об игре господина Мессаржа на фортепьяно и тому подобное… Лишь через десять лет берзайнские патрицианки (из достоверных источников) узнали, что на самом деле произошло в ту ночь.
Вот правдивое описание, присланное госпожой Ф. автору повести. Чтобы и без того длинное повествование не удлинилось до бесконечности, автор обнародует лишь небольшой отрывок из этого прелестного очерка.
Когда Лаймон Цал выбежал из дверей дома Межсаргов и возвестил: «Противник мертв!» — произошел неприятный инцидент. Зинаида Рейтер включила зажигание и пустилась наутек, не дожидаясь победителя. Цал достиг еще только середины двора, когда «фиат» свернул в сосновый молодняк. Тут несчастный опомнился и припустил за машиной, вопя: