В первом отделении, пока маэстро играл ноктюрн ор. 15 Nr. 2 Fis-dur, Зинаида и Лаймон, сидевшие в третьем ряду, уточнили подробности: Лаймон с артистом пойдут в дом, она переждет в машине. Если вопрос будет решен не в пользу Цала (а именно, Марис скажет — да), маэстро самолично выйдет во двор, подойдет к «фиату» и скажет пароль: противник мертв! А если Лаймон выбежит и крикнет: противник мертв, — это будет означать, что Марис сказал «нет!» и предложение отклонено (у него уже где-то есть милашка, например в Вене).

Целый час просидел Цал рядом с Зинаидой, держал ее ручку в своей, слушал музыку Шопена и трясся. Он хотел, чтобы ноктюрн Fis-dur никогда не кончался.

И все-таки антракт наступил, они, конечно, тоже пришли в уборную, и там коротышке пришлось быть немым свидетелем того, как Зинаида костяным гребешком с латышским национальным орнаментом (изделие народного мастера, подарок Лаймона!) зачесывает за уши волосы пианисту. Лопух этакий! «Они ведут себя просто как муж с женой! — мысленно стеная, Цал выбежал из уборной. — Это становится невыносимым!»

— По-моему, поведение барышни Рейтер опять ниже всякой критики, — желая угодить Юлиане, говорит господин Андреянов. — Обратите внимание, как она держит себя со знаменитым артистом. Развязно и запанибрата! Этот парень крайне застенчив. Прекрасный музыкант. Я не очень-то разбираюсь, однако мне кажется: он показал высокий класс. А на ваш взгляд?

Юлиана не ответила. Сидела молча. Не все ли равно, как ведет себя Зинаида, глупая овца… Но почти столь же вульгарно поведение человека, который только что так чудесно музицировал. Еще никогда Юлиана не прислушивалась к звукам музыки с таким наслаждением. В этот вечер у нее словно выросли крылья, особенно к концу отделения, когда пианист больше не глядел в ее сторону (Юлиана инстинктивно почувствовала на себе этот подстерегающий взгляд и потому отвернулась). На эстраде Марис Мессарж казался таким могучим и демоническим. А теперь красуется словно картинка, конфеты жует и всерьез прислушивается к дурацким расспросам дам: «Где вы пошили этот замечательный фрак? Ах-ах!»

Кто он, этот Мессарж? Большой художник или заурядный шарлатан? Папа́, уезжая вчера в Эстонию, проворчал: «Жулик!» Но с похмелья все у него жулики… Когда отец во хмелю, тогда он у него крестник; как трезв — то жулик… Юлиана, конечно, не помнит, как этот человек едва не утопил ее в пруду. А вот театральную сцену: Мессарж верхом въезжает в калнаверский двор и осаживает коня — будет помнить вечно. То был роковой миг. Еще никто не знал, кто этот всадник, а Юлишка уже догадывалась… По горделивой осанке, по находчивым ответам, по насмешливым глазам. Явился он, долгожданный… Не ешь Не пей… нет, Сорвиголова! Лишь он один мог позволить себе  т а к и е  faux pas и осмелиться говорить ей в глаза  т а к и е  дерзости. Юлишка сразу поняла, что проиграла… Вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной. Когда Сорвиголова ускакал, она не помнила себя от гнева. Обидела и прогнала господина Хаана. Хорошо, что Не ешь Не пей не догадывается, что творится у нее на душе с того рокового мгновения. Когда концерт только начался, ей показалось, что Мессарж подглядывает за нею, но, скорее всего, это только показалось… Ей и хотелось, чтобы он посмотрел на нее, и в то же время что-то не нравилось в этом взгляде… Вот она и отвернулась.

«Что у этого человека на уме? — размышляла Юлиана. — Что может быть у него общего с Зинаидой, глупой овечкой? Или он в самом деле жулик, шарлатан?»

(Юлишка не находила ответа… Поэтому ее снова разобрала злость.)

— Гляньте! — говорит она господину Андреянову, жестом показывая на артиста. — Этот человек — Хлестаков! Ей-богу, Хлестаков!

И начинает безудержно смеяться. Да так громко, что удивленные дамы на них оборачиваются. Юлишка смеется! (Необычный случай.)

Над чем мадемуазель смеется, интересуется артист. Он подошел поближе, тоже несколько удивлен происходящим.

— Вы тут ни при чем, — говорит Юлишкин спутник. — Ей просто пришло в голову необычное сравнение.

— Браво, Андреянов, вы джентльмен! — встав с места, но даже на взглянув на господина Мессаржа, говорит Юлиана. — Пойдемте в зал. Надеюсь, что-нибудь этот господин нам еще сыграет.

«О-хо-хо, — думает Мессарж. — Это будет твердый орешек…»

У дверей Марис замечает Атиса Сизелена. Старик хотел было зайти, но, увидев столько женщин, попятился.

— Заходите, заходите! — позвал Марис. — Я давно вас жду.

Атис Сизелен осмотрелся, усмехнулся и говорит:

— Душегубка! Дышать нечем…. Извини, цветов не принес, забыл. Но я думал, что иду на концерт, главным образом, ради искусства.

— Ну и как? — интересуется Марис. — Как оно, искусство?

— Искусство? — пожимает плечами учитель. — Метать бисер перед свиньями — это величайший грех, учит мудрый Соломон. Кому оно здесь нужно, твое искусство? Или я не видел твое несчастное лицо… Если бы не сумасшедшие цены на билеты, в зале сидели бы нормальные люди. И я (бесплатно!) сказал бы вступительное слово. Всего несколько исчерпывающих слов. Уважаемые любители музыки! Четыре лата! Какой рабочий, простой чиновник или школяр может позволить себе заплатить за билет четыре лата?

— Вы же знаете, почему мне нужны эти четыре лата. Так вышло…

Атис Сизелен вконец рассвирепел.

— Вышло, что на бобах остались те, кто хотел послушать хорошую музыку, а вот те, кого она совершенно не волнует, примчались, чтобы напиться допьяна в буфете. Слышишь?

Окно было открыто, и внизу, в четыре мужских голоса, звенела песня:

— Ничего не скажешь, неплохое исполнение, — пытается шутить Марис. Закрывает окно. — А что вы, учитель, можете сказать о  м о е м  исполнении? — не унимается он.

— Об этом потолкуем как-нибудь в другой раз. — Атис Сизелен торопится в зал — прозвучал второй звонок. — Спущусь-ка я в буфет, призову к порядку этих горлопанов. Стыд и срам, стыд и срам, — уходя, твердит он.

Дамы уже заняли свои места. А в уборную вбегает запоздалый поздравитель. Это худощавый господин с раскрасневшимся морщинистым лицом, сединой в волосах. Прямо из буфета: слегка благоухает коньяком.

— Вы славно играли! — говорит этот худощавый господин и жмет пианисту руку. — У меня такое впечатление, что вы далеко пойдете, птица высокого полета… если будете благоразумны.

— Благодарю вас! — отвечает Марис. — Но я должен просить прощения — мне надо собраться с мыслями, сосредоточиться… Сейчас мой выход.

— Сосредоточиться? — смеется худощавый господин. — Пусть соберутся с мыслями кумушки в зале. А то слушать не дадут, будут болтать не переставая.

— С кем имею честь? — спрашивает Марис.

— Цал. Судебный исполнитель. Или, как говорят аборигены, пристав. Вы ведь знакомы с моим сыном Лаймоном?

— С Лаймоном? — Марис удивлен. — Не имел чести.

— Ну, тогда с невестой моего сына… Зинаидой Рейтер…

— Да, с нею знаком!

(Теперь Марис вспоминает коротышку, хотевшего подшутить над ним в Калнаверах.)

— Я, кстати, собирался недель через пять явиться к вам, Межсарг, чтобы описать недвижимое имущество вашего отца, но теперь, если не ошибаюсь, вы эти векселя оплатите. Что ж, рад от души. Разорять крестьян упаси бог — у меня аж сердце заходится. Кроме того, процентишки за продажу этих развалюх надоели мне до смерти! Мелочь! Мне нужен размах, крупные сделки.

— А что вы хотите от меня? Я ничем не могу вам помочь.

— Можете, — обрезает Цал. — Предлагаю провернуть маленькое дельце, как говорят англичане, — «вы — нам, мы — вам». Видите ли: кроме меня, никто не в курсе, что ваш отец втихую расторговал лес, под который была выдана закладная, — соответствующие документы лежат в моем сейфе. Так вот, коль скоро вы погашаете банковскую задолженность, мне нет дела до этих бумаг. Они могут пропасть, сгореть, улетучиться… Ведь не впервой, правда? С кем не бывает… Прокурор конечно же думает иначе. Но он ведать ничего не ведает, да и зачем, спрашивается, ему все это знать? Если вы обещаете не вмешиваться в сердечные дела моего сына, я обещаю не вмешиваться в лесные махинации вашего отца. Что было — то сплыло! Одним словом, предлагаю пакт взаимопомощи. Ну, так как?