У Мариса перехватило дыхание. Роковой миг настал… Если Марис не поторопится, девушка вот-вот свернет на дорогу, ведущую к дому. Он прибавляет шагу, и Юлишка, уже в аллее, вдруг оглядывается. Застывает как вкопанная с поднятым прутиком.

— Доброе утро! — говорит Марис. — Почему у вас сегодня такой сердитый вид?

— Потому что вы меня напугали, свистун вы этакий!

— Одуванчики-то не виноваты. Отхлестайте этой лозиной меня, если вам так необходима разрядка.

— Ну, знаете! — Юлишка хочет что-то сказать, но вдруг поджимает губы и опускает глаза. — Почему вы здесь каждый день гуляете и все насвистываете? — спрашивает она, глядя исподлобья.

— Вы заметили, что я здесь гуляю?

— Каждый день ровно в пять вы, насвистывая, выходите из лесу и ровно в шесть, насвистывая, отправляетесь обратно. Так рассказывает моя старая нянечка. Наши стенные часы она ставит по вашему белому пуловеру. А через окно на верхнем этаже мне хорошо вас видно. Сегодня вышла пошлепать по лужам, ведь по утрам вы здесь до сих пор не появлялись.

— Значит, вы вовсе не хотели меня встретить?

— Хотела не хотела — какая разница? — она произносит равнодушно. — Если вы случаем в лавку, то возьмите и меня с собой. Я там еще ни разу не была. Папа́ строго-настрого запретил туда ходить. Эти дыры не для нас.

— Если хотите, пошли… Надеюсь, папа́ не узнает про визит в эту дыру, — отвечает Марис.

Они идут молча… Непонятное, неловкое молчание. «Я так ждал этой минуты, — думает Марис, — а теперь веду себя как молокосос. Может, потому, что у нее такой странный — ледяной взгляд?»

Марис вышагивает посреди дороги. Под деревьями довольно много грязи. А Юлиана прыгает по обочине и скашивает одуванчики.

— Вот! — говорит она. — Следовало бы отсечь и вашу высокомерную голову.

— Это я знаю, — отвечает Марис. — Вы меня ужас как ненавидите. Осмелюсь спросить почему?

— Кто вам такое сказал? Я ни с кем о вас не говорила, — парирует Юлиана. — Ваше высокомерие бесподобно, — сказав это, Юлишка как пришпоренная несется вперед.

— Не прыгайте в ту вонючую лужу, прошу вас! — кричит Марис. — Ноги у вас и так серые от грязи.

Но предостережение не помогло. Наоборот — Юлишка только пуще разогналась.

— Ах, так? Не прыгайте? Ну, ладно — в честь профессора из Вены милости просим Шопена — айн! В честь свободного художника — цвай! В честь виртуоза — драй! Смотрите: шлеп, шлеп, шлеп!

И она вмиг расплескала воду из лужицы на все стороны. Забрызгала Марису белый пуловер, себе лоб. Они оба прыснули. Юлишка листом лопуха обтерла Angora Supermarkt, и неприятное чувство натянутости исчезло.

Они пошли рядом, разговаривая уже как нормальные люди.

— Странно, — говорит Марис, глядя на Юлишку сбоку.

— Что странно? — переспрашивает Юлиана.

— На концерте мне показалось, что вы высокая и стройная… А оказывается — малюсенькая. Еле мне по плечо.

— Какая чепуха! — возражает она. — Просто я босиком, поэтому кажусь меньше, чем есть на самом деле. Кроме того, вы ненормально крупный, мне с вами не подобает мериться.

Дорога идет по калнаверскому прибрежью. Отсюда еще виден в ложбине неубранный дощатый настил с увядшими дубовыми венками.

— Там мы гуляли в день моей конфирмации, — говорит Юлишка. — Танцевали мазурку. Вы танцуете мазурку?

— Я вообще не танцую. На танцы у меня никогда не было времени.

— После конфирмации я еще ни разу не танцевала и, наверное, не буду больше танцевать, — я раскладывала пасьянс, и мне карты показали. А вот в теннис-то вы наверняка играете?

— Теннис мне противен. Я вообще не терплю болванов, гоняющих мяч. Все одно — руками, ногами, ракетками, — все они совершеннейшие идиоты. Зато мне нравятся скачки с препятствиями, лыжный слалом. В студенческие годы мы ездили с ребятами на Земмеринг.

— Сорвиголова! И я после конфирмации ни разу не перекидывалась в мяч и, наверное, не буду больше, так как прогнала своего партнера, хо-хо! А вы умеете по деревьям лазить? — ликует Юлишка.

— Вот это я умею. Я вообще только этим и занимался, когда был пастухом.

— Вообще, вообще… Вообще вы хвастунишка!

— А вот и нет!

— Сейчас увидим… Кто первый заберется вон на ту липу? — кричит Юлишка и бежит вниз по откосу.

Марис в три-четыре прыжка настигает ее. Юлишка с кошачьей ловкостью взбирается на дерево и, сев на нижний сук, лягает Мариса, который тоже хочет влезть на липу. Пока он карабкается на дерево с другой стороны, Юлишка уже над ним.

— Не смейте смотреть вверх, бесстыжий свистун, фуй! — кричит она, пытаясь его задержать.

Но виртуоз забирается по стволу на самую верхушку, устраивается там, как в гнезде, болтает ногами и кричит:

— Теперь, прошу вас, посмотрите вы на меня снизу. Проявите же благородство и признайте, что я вас победил.

— Конни! — восклицает Юлишка, и ее глаза сияют. — Вы настоящий Нечестивец!

Марис ловко соскальзывает вниз, однако Юлиана слезать не собирается.

— Если уж вы Зинаиду сняли с коня, то снимите и меня с ветки. Чем я хуже ее?

Марис повинуется: к вашим услугам! Сажает Юлишку на плечо, минутку держит так и бережно опускает на землю. Девушка теплая и ароматная, как свежеиспеченный оладушек. «Сущее дитя!» — думает Марис (резкость и высокомерие Юлишки растаяли как дым).

— Теперь глянем на одну достопримечательность, господин Мессарж, — она таинственно подводит Мариса к обрыву и велит смотреть вниз.

— Вот отсюда в отчаянии спрыгнула ваша Зинаида. Одному богу известно, как она осталась в живых.

— Почему это  м о я  Зинаида? — спрашивает Марис.

— Потому, что после концерта она отвозила вас домой, а тем более потому, что ночь после моей конфирмации она провела у вас. Вас пригласили на ее свадьбу в прошлое воскресенье?

— Нет, не приглашали… а я вовсе и не…

— Бедняжка! И этим вы ей отплатили? Какая неблагодарность! А вот меня приглашали, а я не пошла. Знаете, что я в это время делала? Ну-ка, угадайте!

— Как это я могу угадать?

— Ну ясно, это вам ни в жизнь не угадать. Я слушала, как вы играете на фортепьяно. До самых сумерек слушала.

— Где? Когда?

— Окна вашей комнаты были открыты, а я спряталась напротив, во ржи. Слышен был каждый звук: звуки так нежно вибрировали на закате. Поначалу, правда, мешали, знаете, такие черные птицы. Заприметив меня, они принимались кричать, но, к счастью, вскоре улетели.

— Юлишка! — растерянно бормочет Марис. — Ах, вы!

Больше он ничего не способен вымолвить, ком в горле…

— Надеюсь, впредь мне не придется торчать во ржи, — шутит Юлиана. — Может, вы как-нибудь изволите попросить меня прийти и послушать вашу игру. Обещаю сидеть тихо и вести себя благоразумно, ей-богу, можете не верить.

— И я буду блаженствовать…

Юлишка недовольно отвернулась.

— Будете блаженствовать? Лучше уж горевать. Хватит, поговорим о чем-нибудь другом, забудем лицемерие и сантименты. Расскажите лучше, что вы каждый вечер ищете в этой лавке?

— Захожу узнать насчет овса.

— Овса? — удивляется Юлишка. — Что это такое — овес?

— Ну, зерна такие… Разве вы никогда не ели овсянку?

— С черносливом? Пхе-е! А вам нравится овсянка?

— Не мне, Фицджеральду.

— Кто это такой? Ваш братик?

— Нет, это мой конь. Он ест овес.

— А почему он ест овес?

(У Мариса лопается терпение. Донимает его как ребенок.)

— Потому что должен же он что-то есть. Это вам не какой-нибудь там Не ешь Не пей!

Юлишка останавливается и морщит лоб:

— Послушайте! Откуда вы узнали о Не ешь Не пей?

— Позавчера, в той самой лавке, — врет Марис. — Старая калнаверская служанка всем рассказывала, что в детстве у вас был какой-то Не ешь Не пей.

— Ага! Вот почему вы купили этой старухе полштофа. Теперь мне понятно. Потому-то старуха вчера весь день отлеживалась и не давала мне есть. Ай-яй-яй… а ведь вы настоящий… настоящий свистун!

Они подошли к лавке Якобсона.

— Нечестивец! Я и есть самый настоящий Конни! — признается Марис. — А теперь подождите-ка меня здесь. Я быстренько загляну в эту дыру и узнаю, есть овес или нет.