Подобное же предложение пришло из Либавы, правда, не такое конкретное и не столь выгодное. О дорожных расходах и гонорарах там не было ни слова, зато дирижер Antoine Carlet хвалил игру господина Мессаржа в необычайно сильных выражениях, хотя тут же признавался, что сам лично ее не слышал.

До известной степени Мариса все эти приглашения радовали. Как бы то ни было, а слава о концерте в Берзайне дошла до Риги, Кеммерна и даже далекой Либавы, где подвизается легендарный музыкант Отто Карл (Antoine Carlet); он, как мы теперь знаем, несколько раз переиначивал свою фамилию на латышский лад, пока лет через десять не стал Атисом Карлисом и принялся сочинять патриотическую музыку, но это так — между прочим…

Теперь вернемся к воспоминаниям госпожи Ф. Это ее третья тетрадочка, и в ней полным-полно весьма важных эпизодов.

«Примерно через неделю после концерта господина Мессаржа закадычная моя подруженька прибежала на нашу виллу «Флорида» нервная, расстроенная, с заплаканными глазами (что, собственно, произошло, это инспектриса женской прогимназии узнала только спустя много-много лет. Ей уже тогда представлялось, что с семейными делами у мадам де ля Мотт не все в порядке, но она этого не выказывала). Изабелла сказала, что идет от доктора Ленца. Во время обеда у нее был приступ — нервный удар, или шок. Врач рекомендовал развеяться, уехать куда-нибудь на несколько недель. Если госпожа Ф. и в дальнейшем намерена оставаться у нее в подругах, пусть собирают чемоданы, так как других спутников не предвидится — никого вокруг не осталось. Муж вот уже неделю торчит в Пернове, а с дочерью они рассорились вконец. Изабелле начинает казаться, что Юлишка не совсем нормальная…

И тут я вдруг разоткровенничалась, — пишет госпожа Ф., — и пересказала подруге (может быть, мне не следовало этого делать) мнения нескольких солидных мужчин, моих знакомых, о ее дочери:

— Простите, моя дорогая, но, судя по наблюдениям некоторых солидных и внушающих доверие господ, Юлишка вообще не способна… как бы тут поточнее выразиться? Юлишка — лесбиянка.

Сказав эти слова, я немного испугалась: как бы не хватил ее сызнова нервный шок. Но, к моему великому удивлению, Изабелла будто даже расцвела.

— Вам тоже так кажется, милая? — прошептала она радостно. — Тогда все это легко объяснимо. Я, кажется, начинаю понимать. Вы меня успокоили. А я уж было подумала о чем-то более ужасном.

— Что может быть еще ужаснее? — несказанно удивившись, спросила я.

— Спасибо, дорогая, вы открыли мне глаза! — воскликнула Изабелла и — господи боже! — обняла меня и чмокнула в подбородок, потом в затылок и потом еще в шею. — Я была как слепая… Но теперь спокойно могу отправляться в путешествие. Вы должны меня сопровождать; не возражайте, не возражайте! Маршрут уже разработан: махнем на пароходе из Вец-Акена в Нейбаден[17]. Потом на моей яхте на остров Руно и обратно через залив — в Пернов. Встретим Теофила, а если не встретим, то оно и лучше, у меня там есть одна подруга, тоже славная, как и вы. Гульнем чуточку и забудем все, что было… о боже! Сердце кровью обливается…

Она опять начала плакать и обнимать меня.

И мы на две с половиной недели отправились в интереснейшую увеселительную поездку по Балтийскому морю. Поэтому в моей тетради мемуаров события этого периода, имевшие место в Звартской волости, и в частности выходки господина Мессаржа, не отображены. Есть только одни догадки. Что он натворил за эти восемнадцать дней, одному богу известно…»

После выздоровления отца Марис всерьез занялся музыкой. Он избегал играть как Шопена, так и Листа: они вызывали в памяти жалкий фарс в Общественном собрании. Взялся за повторение моцартовского фортепьянного концерта d-moll и снова погрузился в чистейший источник музыкального творчества. Кто знает, может, по дороге в Вену и стоит понюхать сероводорода, успеет еще решить, времени на раздумье у него предостаточно. Горячий обед и пять латов с неба не падают. А теперь — музицировать и помогать отцу, он еще довольно слаб. Наколоть дров и постараться придумать, что бы еще такое продать, что сготовить на обед? Закрома, сундуки — все пусто.

Марис не выдержал и украдкой верхом на Фицджеральде отправился в Звартское имение, где в Стуракрогской корчме Якобсон держал продовольственную лавчонку. Закупил копченого шпику, белого хлеба и пеклеванного, сахара, кофе и дрожжей, отдав больше двадцати латов. (От оборотного капитала — двести восемьдесят — после оплаты печатных работ и мелких долгов осталось двести шестьдесят. Разве нельзя позволить себе самую малость?)

Когда Марис с покупками возвратился домой, отец тут же отобрал у него оставшиеся деньги. Как мог сын поступить столь легкомысленно?

— Во сколько тебе станет дорога до Вены? — спросил старик, отсчитал сто пятьдесят латов, подумал, добавил еще тридцать и сказал: — Это положи под ключ да побереги. А то не сумеешь возвратиться в Европу. Остальные будут храниться у меня, и лишь с моего согласия ты будешь покупать съестное. У нас ведь еще есть домашний шпик и серый горох.

В тот вечер лавка Якобсона была битком набита людьми. После работы народ пришел за селедкой, за белым хлебом. Тут же у дверей попивали пивко и спорили о политике. Одна бабка — это была горничная из Калнаверов — расхвасталась: ей теперь хорошо, не служба, а сплошной праздник! Господин Конрад и мадам отправились в дальние края, кто знает, вернутся ли они вообще этой осенью домой. Дома лишь молоденькая мамзель. Вроде бы и надо ей прислужить и накормить, но девица знать ничего не хочет о еде. Целыми днями бродит по лесу, сидит с книжкой на берегу или прогуливается по Звартскому парку. После конфирмации очень посерьезнела, ехать в Дуббельн к подружкам не желает; нет, говорит, — и все тут! «Больно уж она чудна́я, но какое мне до этого дело. Якобсон, запиши за мной один шнапс. Юкумс чистил лошадей и надорвался… Дашь, а?»

Но Якобсон в долг ничего не дает. Принципиально! У него покупают так, как вот только что молодой господин Межсарг: на валюту, то бишь деньги на бочку!

И тут вдруг молодой господин Межсарг вытаскивает кошелек и берет для калнаверской бабки Катрины бутылочку «монопольки» — два лата пятьдесят сантимов, как вам это нравится? У Якобсона отвисает челюсть.

Потом всем народом это дело обсудили и пришли к заключению, что на молодого человека снизошла внезапно благодать, вот он и пожелал доброе дело сделать. И так как в тот момент подвернулась ему под руку бабка из Калнаверов, то и купил ей водки.

Вернувшись домой, сын пытался втолковать отцу, что Якобсону в лавку на этой неделе завезут овес.

— Может, и нам стоит закупить немного корма? — предлагает он. — Чтобы когда оценивать будут, конь здоровее выглядел. Это не так уж дорого…

— Пожалуй, — соглашается старый Межсарг. — Фицджеральда продадим в последнюю минуту. Нечего беречь для цыган.

И вот Марис каждый вечер отправляется в лавку Якобсона смотреть, не прибыл ли овес. Идет пешком, не спеша. По лесной тропе, мимо большого валуна. Потом по Стукскому большаку сворачивает в сторону парка, доходит до лавки и возвращается. Но не везет… Овса как нет, так нет (вообще в этой лавке овса никогда и не было), поэтому он туда больше не заглядывает, а, обойдя вокруг Калнаверов, чинно вышагивает по той же тропе обратно домой.

Два дня подряд дождь лил как из ведра. Пришла пора осенних хлябей? Вода в Скальупе поднялась, заклокотала, бурный поток мчится по каменистому руслу, словно в апреле. Марис вынужден сидеть взаперти за роялем. Шлифует все тот же концерт и, поругивая прямо-таки осеннее ненастье, оттачивает исполнение этюдов Скрябина. Но сколько можно оттачивать? К счастью, на третий день выглядывает солнце. Потому он уже с самого утра торопится в лавку Якобсона, узнать, не завезен ли за эти дни овес.

Надев белый пуловер, Марис спешит в Звартское имение. Недалеко от поворота на Калнаверы видит впереди себя на Стукской дороге девушку в короткой серой юбке, красной кофточке, босоногую. Она шлепает по вчерашним лужам и разбрызгивает грязь. Потом скачет вдоль обочины, скашивая хворостиной головки одуванчиков. Медленно, словно нехотя, девушка приближается к хутору. Хворостинка со свистом рассекает воздух, и головки падают, вздымая облачко белых пушинок.