— Вот видите, какие мы разные, — смеется Марис. — Но прекрасно ладим и понимаем друг друга. Это и есть контрапункт.

— А как поженятся, получается фуга? — любопытничает Юлишка.

— Нет. Всего лишь двухголосная инвенция. Для фуги требуются по меньшей мере четверо.

— Жаль… Так скоро их у нас не будет…

Простодушие в соединении с находчивостью все больше восхищали в ней Мариса. (Эта девушка для меня как манна небесная. Какое ослепительное прямодушие!)

В тот день он начисто запамятовал о музыке. Забыл советы профессора, забыл предостережения отца… Условился о новой встрече, на завтра и послезавтра и на третий день… «Неужели один раз в жизни я не имею права нарушить привычный ритуал: три часа утром и три часа после обеда за инструментом?» Марис чувствовал, что влюбился — по-настоящему, по уши, вот наконец-то. Юлишка не была испорченной — нет, нисколько! Только вся какая-то непредсказуемая. С нежной душой, а колючая как ежик. Совсем не похожа на большинство богатых девиц. Юлишка любила Мариса, тут не могло быть ни малейших сомнений. Жребий брошен: их ждет помолвка! Юлишка дождется мама́, потребует свою часть наследства, и они отправятся вместе в Вену. Времени мало, медлить нельзя. Через две недели Марис обязан быть на работе. Обвенчаются в Вене. Все это они подробно обговорили, купаясь, загорая и лазая по деревьям.

Правда, вечерами у Мариса словно мурашки по телу пробегали, вспоминались слова Фредерика Ламонда: «Виртуоз, пропустивший один день работы за инструментом, восстанавливает свою технику только через неделю; если же он не играл целую неделю, то не сумеет войти в форму даже через месяц».

Всю эту неделю Марис не играл. Но увозить фортепьяно не позволяет: пускай стоит в его комнате до последнего момента. Ведь общественное достояние пристав описывать не будет. А за лошаденкой дело не станет…

Подошло воскресенье на святого Лаврентия. В Берзайне Лаврентьевская ярмарка. Отец решил продать Фицджеральда вместе с роспусками. Нельзя упускать такую возможность, крайний срок… Марис не отважился выйти во двор попрощаться со своим любимцем, который с тяжелым вздохом послушно стал в оглобли и позволил надеть себе на шею износившийся хомут.

— Настоящее предательство отдавать такого доброго коня цыгану, — сказал Марис. (В последнюю минуту он еще пытался уговорить отца, но ведь другого выхода не было…)

— Кому прикажешь? — спросил старый Межсарг. — Цыгану или аукционисту? Если аукционисту, то определенно всех переплюнет Конрад. — Ему-то отец ни за что не хотел отдавать прекрасного жеребца. — Тогда уж лучше цыгану. Цыган по крайней мере не живодер.

Вышел из комнаты, сел в роспуски, взмахнул кнутом и был таков. Двери конюшни раскрыты настежь: запустелый дом стал еще пустыннее, о боже…

В угнетенном настроении Марис сел за фортепьяно. На этюде Паганини правая рука стала неметь.

— Ну и ну! — разозлился он. — Уже наблюдаем последствия?

Собравшись с силами, автоматически начал играть гаммы — терциями, секстами, октавами, пока наконец не размял пальцы — до такой степени, что смог взяться за обновление своего репертуара. Без всякой системы и отбора — просто играл то, что приходило в голову.

Вот «Карнавал» Шумана давно не игран. В одном месте вдруг провал в памяти. Что такое? Ведь на концертах он исполнял «Карнавал» с закрытыми глазами, как Эжен д’Альбер, — уставившись в потолок, то бишь в пространство. А теперь — такая осечка!

«Почему я сегодня нервничаю? — задумался Марис. — Может быть, потому, что Юлишки еще нет? Это хорошо, что она не идет. Я ведь должен работать: три часа утром и еще три — после обеда».

На обед вареный горох со шкварками. Сладкое блюдо — печеные яблоки с сахаром. Вполне удовлетворительный обед. Поел — и снова за рояль.

Черт возьми, где же Юлишка? Нет, это хорошо, что она не появляется… Мне еще надо выдержать два с половиной часа… Наручные часы, лежащие на крышке инструмента, скорее всего, испортились…

Марис играет, посматривает на часы, играет дальше… Но теперь уже совсем вяло… Она никогда так долго не задерживалась. Может, пойти навстречу? В этот момент он слышит во дворе гудение мотора.

Выскочив из машины, Юлишка бежит ему навстречу. В пестром плаще, держа в руке расшитую бисером сумочку.

— Конни! Я спешу в Ригу, — громко заявляет она. — Знаешь, что сегодня утром произошло? Приехал папа́.

— И что же?

— Да, приехал папа́. Навеселе и такой обходительный, и я ему тут же все выложила, ну, что собираюсь замуж. Прекрасно, спокойненько ответил он, в конце концов когда-нибудь это должно произойти… А за кого ты выходишь?

Юлишка еще не сказала ему за кого… Это будет приятный сюрприз… С этим человеком папа́ недавно сам ее познакомил. Теперь у нее одна-единственная просьба: дать ей машину с шофером. Срочно надо съездить в Ригу к господину Хаану.

— К кому?

— К Хаану-Гайле.

— О! В конце концов совсем и неплохо! Господина Хаана только что назначили директором Земельного банка. «Янкель, твой зять в Земельном банке!» — запел папа.

— У меня, папочка, есть свои деньги и свое наследство, — сказала Юлиана. — Я в любое время могу получить свое наследство.

— Какое наследство? — встревожился папа. — Гайле сам достаточно богат. После моей смерти, пожалуйста, пусть проявляет интерес к твоему наследству. Пока же — стоять смирно! Я тут командую!

Юлишка сразу поняла, что помещенную на ее имя круглую сумму по-хорошему она не получит. Поэтому решила тут же отправиться к господину Гайле (ведь он сам учил, как вытребовать эти деньги наличными, какие бумаги следует представить адвокату. Процедура займет самое большее три-четыре дня).

Завтра понедельник, она тут же обратится к господину Гайле, они тут же пойдут к адвокату, и через несколько дней она уже будет дома. К тому времени, должно быть, возвратится мама, и они с Конни тут же обручатся.

Юлишка была в прекрасном расположении духа. Сев в «крайслер», она взмахнула солнечным зонтиком и воскликнула:

— Конни! Жди меня дома самое позднее через неделю. Я коварна и мудра, как змея.

Всю неделю Марис работал как очумелый: за порог своей комнаты и носу не казал. Не ел, не пил. Впервые в жизни почувствовал угрызения совести. Надо ведь, изменил своей путеводной звезде — музыке, ужас! Теперь — замаливать грехи, искупить провинность. Но через пару дней, снова обретя форму, он почувствовал прежнюю слабость: затосковал по Юлишке. Опасный дуализм, Марис это хорошо понимал.

«Человек не может служить двум богам, — сказано в толковании первой заповеди, — ибо он одному подчинится, а второго оставит». Марис недолго протирал штаны за партой, потому религиозные заповеди, привитые в детстве матерью — Теклой и в особенности Атисом Сизеленом, последнее время все чаще приходили ему в голову. Когда мать еще была жива, она заставляла маленького Мариса каждый вечер читать в кроватке на сон грядущий вечернюю молитву. Время от времени «Отченаш» мешался у него с «Единственной звездой» Райниса — Атис Сизелен заставлял детей каждое утро коллективно декламировать ее перед началом занятий (для воспитания воли). Вот почему библейские предания перепутались у мальчика со стихами Райниса. Текла поначалу встревожилась, что за престранный стих, но, узнав, что это Атис Сизелен велел его выучить, успокоилась. Ладно уж, пусть читает… Потом они положили эти слова на мотивчик песнопения «Когда б уста мои на тысячу ладов…».

Минула неделя, с невероятной скоростью приближался решающий день, а от Юлишки ни слуху ни духу… Как-то утром Марис вызвался сходить в лавку Якобсона — купить чего-нибудь съестного. Старый Межсарг дал десять латов (сказал, что Фицджеральда выгодно продал, но вот за сколько — утаил). Что купишь на десять латов? Ту же булку, крендель, селедки штуки две-три, сахару да масла… Топтался у прилавка и внимательно прислушивался, о чем судачат бабы Звартского имения.

В Калнаверах из господ сейчас никого. Не успела мадам вернуться, как тотчас на другое утро вместе с господином Конрадом укатила в Ригу. Похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее. Изабелла казалась сильно встревоженной…