Вести были не из приятных. Ох, ох, Юлишка… Попала в когти папа́ и мама́… Может, вообще больше не приедет? Тяжесть легла на сердце. Не потому, что блестящая идея оказалась нелепой. Хотелось еще раз увидеть Юлишку… гордую, красивую Юлишку… Хотя бы попрощаться с нею… Но по всему выходило, что они больше никогда не увидятся…

Пришла телеграмма от профессора Н. (Как они там в Вене узнали адрес Мариса?) «Морису Мессаржу, Lettonie, Birkenruhe (Берзайне)». Так как в Берзайне господин артист Мессарж пользовался огромной популярностью, почтальонша промчалась четырнадцать километров на велосипеде и запросила за доставку два лата. Ну, черт с тобой! Бери. И показывай, что за телеграмма.

(Профессор Н. просит Мариса прибыть в Вену не позднее двадцать пятого августа, тчк. В Граце педагогическая конференция, тчк. Хочется показать лучших учеников, тчк. Программа та же, что в Пальфи-зале, тчк. Будут представители концертных агентств всей Европы, возможность заключения договоров, тчк. Профессор Н.)

— Отец! — говорит Марис. — Мне придется уехать еще раньше, чем мы предполагали. Ты уже придумал, где устроиться?

— В бараке лесорубов вроде есть свободное местечко, — отвечает отец. — Если не у них, то в богадельне наверняка.

— Как же так, в богадельне? — волнуется Марис. — Вот уж этого ты не делай… Тогда уж лучше у лесников. Там, говорят, комнаты светлые.

— Да, одна большая комната на двадцать коек. Мне там квартира полагается — ведь я еще работаю лесником на обходе…

Утром Марис начинает укладывать кофр. Из громоздких вещей брать с собой нечего: на память — старые сапоги для верховой езды, подарок матери — Новый завет, нотный альбом Zum Tee und Tanz — его он шутки ради подарит профессору (тот на выпускном банкете преподнес Марису уточку-свистульку).

Укладывая свой нехитрый скарб, он пробует отогнать от себя мысли о Юлишке… Вдруг понимает: дом полон чужих людей.

— Судебный пристав приехал, — говорит отец. — Выйди и ты во двор.

Прибыл господин Цал с помощниками. Он сердечно здоровается с Марисом, они ведут себя как старые приятели.

— Все упражняетесь? — радуется судебный исполнитель. — Ну, как же, как же… Вас ожидает блестящее будущее. Здорово вы сыграли «Мефисто-вальс» в тот вечер. Я вам так скажу: po fer zort! Первый сорт!

Тем временем ищейки пристава уже успели облазить тележный сарай, хлев, конюшню, погреб. Один из них, проявив недюжинное любопытство, заглянул даже в колодец.

— Должно быть, метров на двадцать в землю уходит, — определяет он со знанием дела.

— Что вы! Пятьдесят метров самое малое, — говорит Марис. — Как-то раз там даже нефть показалась.

— Что? Нефть? — восклицает помощник. — Значит…

— Ну что ты, Фридис! Господин Межсарг тебя разыгрывает, — смеется пристав. — Молодой человек, вы далеко пойдете, если чувство юмора не изменяет вам даже в этот грустный миг.

— Какой такой грустный миг? Мы просто счастливы, что разделаемся наконец со своими долгами.

Гм, да…

— Господин Цал, мы это фортепьяно оценили в восемь сотен, — высовываясь в окно, кричит из комнаты один из сыщиков.

— Дурак! Это фортепьяно принадлежит Общественному собранию, — кричит в ответ судебный исполнитель. — Посмотри-ка лучше, что за мебель в комнате.

Все идут в дом осматривать мебель.

— Вот буфет…

— Антик, — говорит Марис. — Из Византии.

Эксперт подходит, поглаживает по дереву и, махнув рукой, говорит:

— От Трентельберга… Барахло. Что тут у вас еще?

— Вязаные оконные гардины… с уникальными брюссельскими кружевами, — куражится Марис.

Эксперт подходит к окну, щупает занавеси, принюхивается и констатирует:

— Тоже от Трентельберга.

В глазах ищеек нескрываемое отчаяние.

— Мы напрасно сюда приперлись, господин Цал. Здесь нечего описывать.

— Нет, так нельзя! Что-нибудь да надо описать. Посмотрите хотя бы вон ту кровать.

Помощник садится на табуретку и пишет:

— Соснового дерева. Мореного. Изголовье с фанерными инструкциями.

— Не инструкциями, а инкрустациями. Пиши: инкрустациями…

(Так было описано супружеское ложе старого Межсарга — кровать, в которой родился всемирно известный пианист Морис Мессарж, но в тот момент пристав еще не уразумел этого. Говорят, впоследствии Изабелла продала эту кровать музею за двенадцать тысяч марок.)

— Ну и ну… — оставшись с отцом с глазу на глаз, говорит господин Цал. — Неплохо сработали, Межсарг, подчистую, здесь и взять нечего. Теперь вас объявят неплатежеспособным.

— И что со мною будет? — испуганно спрашивает Межсарг.

— Благодаря вашему сыну, ничегошеньки с вами не будет… Банкротство не посчитают злонамеренным: конь-то продан загодя… И в Рочском обходе найден деловой лес: вы проявили потрясающую честность и не продали его, мы это учтем… Вот разве что придется куда-нибудь съехать. У вас есть уже на примете какая-нибудь квартирка? Вашим хозяйством и землицей весьма интересуется господин Рацен. Его ржаное поле примыкает к вашему яблоневому саду. Кроме того, интерес выразил господин Конрад, а также госпожа Рейтер хотела бы второй летний дом для молодой пары. Словом, торги будут жаркими и прелюбопытными. У меня такое предчувствие, что выручка с аукциона покроет банковскую задолженность. Поэтому как можно быстрее подыскивайте себе квартиру. Не то останетесь без крыши над головой. Торги я назначил на четверг, времени мало.

Сегодня понедельник…

Атис Сизелен обещал вернуть фортепьяно собранию после того, как уедет Марис. Прекрасно! Заказан и оплачен билет от Берзайне до Вены. Правда, денег едва хватило, но отец подкинул еще тридцать латов, и возвращение в Вену уже не вызывает сомнений. Чего тебе еще не хватает? Главный лесничий Живка не возражает, чтобы отец — столько лет прослужил лесником! — переселился в барак к лесорубам… С этим как будто в порядке…

Марис смирился с судьбой. Озабочен одним — как сложится его жизнь в искусстве, ни о чем другом уже не думает. Восхождение на Олимп обеспечено.

— Юлишка так и не приехала, — шепчет он, лежа на сеновале, но в голосе его не слышно разочарования. — В конце концов у каждого хорошего музыканта была своя несчастная любовь, просветлявшая душу… У Шуберта, у Бетховена. У кого еще? Ни один из них не принес искусство в жертву любви, ни один…

Audiatur et altera pars, как сказал бы древнеримский судебный исполнитель, будем и мы объективны и выслушаем противную сторону — семью Конрада. Каково, собственно, мнение Изабеллы и Теофила о создавшейся ситуации? Ответ на этот вопрос мы находим в воспоминаниях госпожи Ф. Они продолжаются тем числом, когда калнаверская хозяйка и ее лучшая подруга возвратились из увеселительной поездки по Балтийскому морю. Цитирую:

«В Пернове в одном из ресторанов мы столкнулись, к сожалению, с господином Конрадом. Из запланированного развлечения на пляже ничего не вышло. Некая развеселая дама, приятельница Изабеллы, вознамерилась устроить студенческую пирушку в купальниках, но Теофил, прослышав об этом, силком усадил нас в автомобиль и увез в неизвестном направлении. В результате мы оказались на только что купленной винокурне. И там провели под хмельком семь дней. К счастью, начался охотничий сезон, и Теофил отправился на Пейпси-ярв бить уток. Так мы от него отделались и тайком двинули назад в Пернов. В нашу честь и в самом деле была устроена студенческая пирушка в купальных костюмах. На следующий день мы отправились на яхте обратно в Нейбаден, Изабелла просто умоляла меня поехать с нею в Калнаверы и погостить там денечек-другой. Она очень боится встречи с Юлишкой тет-а-тет». Госпоже Ф. еще раньше бросились в глаза ненормальные отношения между матерью и дочерью, но об этом — никому ни слова… «Всенепременно секретно!» — ее девиз.

«Когда мы прибыли в Калнаверы, Теофил уже успел вернуться с утиной охоты.

— Где Юлишка? — спросила Изабелла.

— Уехала в Ригу. По делу о замужестве, — усмехнулся Теофил.

— По какому делу? — изумилась мадам.

— Надумала выйти замуж. Стоит ли удивляться? — господин Конрад подмигнул и принялся напевать: — «Янкель, твой зять в Земельном банке!»