Георгий Федорович налил в рюмки спирту, выпил, покрутил головой, словно стряхивая с себя весь этот день, и улыбнулся освобожденно.

— А знаешь, меня моряком сделали сказки. Бабушка мне в детстве рассказывала: «За далекими горами, за синими морями…» Вот и захотелось поглядеть, что там, за синими морями. И зверье всякое она меня научила любить, и лист осенний, что дрожит так меленько-меленько. Я и читать-то люблю все про природу — Аксакова, Пришвина, Бианки. Только мало наши писатели про это пишут. Почему? Что за жизнь без природы?..

Он выпил еще. Видя, что я задет, заинтересован, проговорил доверительно:

— Я и свои сказки сочиняю. Хочешь, расскажу? Только ты давай закрой глаза, и свет притушим. Привык я на ночь своему Димке так рассказывать, а иначе сробею…

Я закрыл глаза. И увидел в этом грузном немолодом человеке, капитане-директоре плавучей фабрики, босоногого, загорелого астраханского мальчишку, за каждым углом ожидающего чуда, в каждом человеке — неизведанного… Не ответов на какие-то там вопросы добивался он сегодня весь день, а допытывался, что они за люди, чем живы. А им, запертым, точно кубышки, даже в голову не приходило, чего от них ждут. Он-то, наш капитан, был им неинтересен…

Пожалуй, то был их ответ, но такой душный, что капитану захотелось на волю. И его переход от распахнутого дружелюбия к брани, заметь они его, был бы для них так неожидан, что они наверняка отнесли бы его на замшелый от времени счет загадочной славянской души…

Сказка начиналась традиционно: «За далекими горами, за синими морями жила-была чудо-красавица…»

Одно сине море мы уже миновали. «Моя партия — мое портмоне». Вот тебе и чудо!

Посмотрим, что там за другим.

Больше всего я люблю красить мачту. Взобрался под самый клотик, повесил на него ведерко с белилами — и работай себе потихоньку. Не то что на палубе: во-первых, начальство не стоит над душой — неудобно ему за тобой следить, шею ломит; во-вторых, ветерок, не так жарко, и видно вокруг далеко.

Сначала от высоты цепляешься за каждую рейку. Но потом привыкаешь. Покрасил кусок, откинулся на страховочном поясе полюбоваться своей работой — и, пока отходят затекшие руки, глядишь по сторонам. И мысли появляются неторопливые, спокойные, потому что на высоте ты один, в другом измерении, выключен из обычной суеты.

Совсем, как Иисус Христос, — вон он стоит над Гаваной белой пятиметровой статуей на холме рядом с крепостью Моро. Вид у него покинутый, печальный. Все реже обращаются к нему мысли и взоры, не то, что в добрые времена конкистадоров, пиратов и работорговцев. Впрочем, старая католическая Гавана на бога надеялась, а сама не плошала. После нескольких опустошительных набегов знаменитых вест-индских пиратов поставила она у входа в гавань вот эту крепость Моро.

От статуи Христа тянутся по холмам ветхие домишки Касабланки — пригорода гаванской бедноты. А из-за холмов уже вздымаются верхушки многоэтажной Новой Гаваны — современного города для рабочих.

Клотик и топовая часть мачты готовы. Перевешиваюсь пониже. Теперь передо мной другой напарник по высоте. Этот повеселей — бежит куда-то, трубя в трубу. На голове шлем, на ногах вместо шпор крылышки. Тоже бог. Только древнегреческий. Говорят, покровительствовал ремеслам и торговле, потому и стоит на куполе торговой биржи.

Здание биржи закрыто от меня линией пакгаузов, корпусами пришвартованных к стенкам торговых судов. Здесь и наши космонавты — «Юрий Гагарин» и «Валентина Терешкова», и югославы, и немцы из ГДР, и чехословаки, и марокканцы, и англичане. Грузят сахар, выгружают машины, оборудование, товары. У этого бога дела идут куда веселей.

На мачте англичанина «Лорд Гладстон» тоже копошится какая-то фигура, — похоже, проверяет топовые огни. Подымает голову, — кажется, заметил меня, машет рукой. Наверное, один из матросов, с которыми мы вчера познакомились в баре «Нью-Генри».

«Лорд Гладстон» интересный пароход. Плавает под британским флагом. Капитан и командиры на нем англичане. Матросы — китайцы из Гонконга. А ходит под нашим фрахтом, перевозит кубинские и советские грузы из Гаваны в черноморские порты. Два года уже матросы не были дома.

По воде от нас до «Лорда Гладстона» метров триста, а по суше — километра три. Наши причалы расположены на другой стороне гавани. Здесь, напротив торгового порта, по советским проектам строится современный рыбный порт.

В глубине, за строительными площадками, стоит двухэтажное зеленое зданьице, окошки зарешечены подвижными жалюзи — ветерок проникает, а солнечные лучи нет. Это наша «офисина», то есть Управление кубинского рыболовного флота — «Флота кубана дэ песка».

С утра до вечера кишит здесь народ, вернее, народы: креолы, мулаты, испанцы, негры, русские, японцы, белорусы, эстонцы, латыши. Словом, полный интернационал. И все это шумит, хлопает друг друга по спине, негодует на погоду, когда приходит сообщение о тропическом циклоне, шлет радиограммы, говорит по телефону, получает почту и газеты, выписывает наряды и накладные, формирует команды, объясняется на пальцах по способу «твоя-моя».

Ровно гудят огромные китайские вентиляторы, стучат на машинках и арифмометрах негритянки, из комнаты радистов несется писк морзянки. Отсюда управляют двумя десятками маленьких суденышек кубинской постройки, работающих у побережья и в Багамском проливе, траулерами и плавбазами советской группы судов, которые промышляют у Канады и в Мексиканском заливе, и пятью тунцеловами, закупленными в Японии, которые ловят ярусами в тропической Атлантике…

Покрашена только треть мачты, а солнце палит так, что и ветерок не помогает, — пот заливает глаза, сетка на спине дымится. Хорошо бы сейчас глоток кофе!..

В «офисине» пожилая сухопарая негритянка с красивыми печальными глазами по нескольку раз в день обходит комнаты: «Кофе, сеньор?» В одной руке у нее стопка крохотных бумажных фунтиков, в другой — кофейник. Выпьешь фунтик крепчайшего черного кофе — и сразу становится легче. Без кофе в тропиках трудно.

А то забежишь с раскаленного причала в «офисину», поздороваешься с очаровательной и любезной сеньорой Франческой — она одна исполняет сразу три роли: телефонистки на коммутаторе, справочной и разменной кассы.

Получишь у нее монету в пять сентаво. И к американскому автомату для кока-колы. Опустил монету — выскочила заиндевевшая коричневая бутылочка. Ключ тут же, вмонтирован в аппарат, пробки падают в особое отделение…

В самом деле, надо бы промочить горло. С тоской гляжу вниз. На корме скребком сдирает ржавчину Артуро, наш матрос-кубинец.

— Артуро! Кока-кола!

Он подымает голову, смеется — ишь, мол, чего захотел. Потом уходит и возвращается с бутылкой. Машет руками — как, дескать, передать? — и кричит:

— Кордела!

«Кордела» — это веревка. Но у меня ее нет. Тогда Артуро швыряет мне выброску. Обвязывает хитрым узлом бутылку. Я выбираю ее наверх.

— Спасибо, Артуро!

— Дауай-дауай!

Это «дауай-дауай» заменяет ему и «здрасьте», и «пожалуйста», и «помоги», и «ладно», и «пошли», и «начали», и множество других русских слов. Артуро неплохо у нас освоился…

Ох, черт, опять вымазал физиономию краской! Легко старпому Володе Суховерше учить — не отирай пот, это, мол, естественная рефрижерация, не то хватит удар. А попробуй не отирать — глаза выжжет.

Половина мачты готова. В голове звон, мозги — что манная каша. Наконец раздается долгожданное и спасительное:

— А комер!

Спасителя тоже зовут Иисусом. По-испански — Хесу. Но на своего печально-постного белокаменного тезку он не похож. Величественно важный, с крестиком на мохнатой груди, целый день колдует Хесу у электроплит на камбузе. Плотоядный живот выпирает из шорт, ноги прикрыты фартуком, в красных полных губах сигара. Хесу, наш кок, — самый крупный специалист среди кубинцев, служил ресторанным поваром. По вечерам ему подают грузовик, он надевает брюки, рубашку, шляпу и укатывает в город.