Пока волнение баллов в пять, а посвежеет — и гулять ему за нами, ожидая у моря погоды.

Мы в районе скопления наших судов между островом Сейбл и Галифаксом, милях в пятидесяти от канадского берега. Но в поле зрения только рижанин «Эдуард Вейденбаум» и калининградец «Лев Толстой».

Я беру бинокль. Со «Львом Толстым» мы встречались четыре года назад на Большой Ньюфаундлендской банке, — может, повезет и увижу кого-нибудь из знакомых.

— Дайте, пожалуйста, бинокль, — слышу я за спиной женский голос. — Дайте посмотреть!

Это наша «кокша». У нее на «Толстом» муж. Плавает тралмастером.

Бинокль, к сожалению, ей ничем не поможет. На палубе никого не видно — слишком высокий фальшборт. Разве что тралмастер вылезет на мачту. Но вряд ли ему сейчас до того — «Толстой» выбирает трал.

Странное чувство испытываешь в океане при встрече с другим таким же траулером. Знаешь людей, которые там работают. До мельчайших подробностей представляешь себе тамошнюю жизнь. Кажется, рукой до нее подать, — ан нет!

Вот она прошла рядом и скрылась из виду.

Судно в океане — как планета, каждое — свой замкнутый мир. И попытка перебраться с одного на другое томит и будоражит, словно тебе в самом деле предстоит путешествие на иную планету.

Пусть на «Грибоедове» ты был только пассажиром — все равно судно успело уже стать твоим. Ты привык к его людям, к системе их отношений. И не только океан — какую-то часть жизни успел с ним пройти. Она пойдет здесь и дальше. Но без тебя.

Быть может, ты когда-нибудь сюда и вернешься. Но вернешься, как звездолетчик, — в будущее. Одни уйдут, их заменят другие, будут новые рейсы, будет новая рыба, но — не те.

А в том мире, который тебе предстоит?.. Вот уже час, как, вырвавшись из дымки, он идет следом, ожидая, когда «Грибоедов» выберет трал. В бинокль хорошо видно его название, похожее на обозначение звезды в астрономическом каталоге, — СРТ-Р 9104 «Земгале». Кто там? Как тебя встретят? Приживешься ли?

Георгий Федорович, капитан «Грибоедова», встревожен: пять баллов — все-таки много для нашей шлюпки. Рискованно. Тем более что она еще не опробована после ремонта. Может, подождать, пока уляжется волна?

Мы готовы. Чемоданы уложены, свалены в бот. Одежки надеты. Ждем решения.

Капитан уходит в радиорубку для последних переговоров.

И вот наконец:

— С богом!

Третий штурман Леонтьич с двумя матросами и мотористом лезут в шлюпку. Нам Георгий Федорович спускаться в шлюпке не разрешает: кто их знает, этих ремонтников, — еще оборвутся тали.

Шлюпбалки со скрипом вываливаются за борт.

Пора прощаться.

— Спасибо, токарь Иван, спасибо, тралмастер Кочетков, за науку. Спасибо, коки, что кормили, спасибо, механики, — довезли. Спасибо, Георгий Федорович, за ласку, за сказку!

Они улыбаются, а в глазах — грусть. Мы — счастливчики, увидим другие берега, Гавану, Порт-оф-Спейн, Кампечу, Вера-Крус… А они остаются. Вот тут, на этом пятачке. На четыре месяца. Шарить по дну тралом да шкерить рыбу.

— Счастливо вам!

Один за другим, перекинув ногу через планшир, мы по качающейся веревочной лестнице — штормтрапу — уходим вниз, в прыгающую под ногами шлюпку. Хорошо, что у тебя, «Грибоедов», такой высокий борт. За ним, как за стеной, — заветрина.

Последний раз глядим на висящие над бортом, такие близкие, но уже удаляющиеся от нас лица и разом поворачиваем головы к будущему. Вот оно, кабельтовых в двух, то взлетит на вершину водяной горы высоко над нашими головами, то провалится вниз, к нашим ногам. Лев Николаевич Толстой как-то заметил, что первую половину пути думаешь о том, что оставил, а вторую — о том, что тебя ждет. Может быть. В поезде. В шлюпке на океанской волне о том, что оставил, думать некогда.

Леонтьич, лихо развернув шлюпку, кладет ее точно вдоль борта «Земгале». Борт здесь не то, что у «Грибоедова», — низкий. На средних рыболовных траулерах ставят трал с палубы, через борт, и через борт же, прямо на палубу, выбирают рыбу.

Кажется, чего проще — и штормтрап не нужен. Но здесь — своя хитрость.

Шлюпка, подброшенная волной, становится чуть не вровень с бортом. Толчок — и, уцепившись за планшир, подхваченный сильными руками, оказываешься на палубе. А шлюпка — далеко внизу.

Накатывается новая волна. Прыжок — и еще один на палубе.

И так один за одним, каждый на своей волне, каждый точно на ее гребне, — все десять человек.

Затем под ритм волны на палубу перекочевывают чемоданы, узлы, баулы. Из рук в руки. Зазевался, не успел перехватить, и — бултых! — между бортом и шлюпкой. Двести метров до дна.

Леонтьич отваливает. Мы стоим на низкой дощатой палубе около груды ползающих чемоданов и долго машем руками, прокладывая взглядом обратный путь.

Отсюда, словно из космоса землю, мы впервые можем охватить глазом весь свой бывший дом. Целиком — от якоря в клюзе и антенны локатора, вращающейся над рубкой, до высоко вздетых грузовых стрел и раздвоенной, прорезанной слипом кормы. Вот ты, оказывается, какой, «Грибоедов», — мощный, прекрасный в своей обыденной рабочей силе…

«Земгале» по сравнению с «Грибоедовым» даже не планета, а астероид. Вместо трех тысяч семисот регистровых тонн водоизмещения — четыреста семьдесят восемь.

Как и все средние рыболовные траулеры-рефрижераторы, «Земгале» построен на народной верфи в Штральзунде (ГДР). Конструкция уютная, компактная. Тесноты, несмотря на скромные размеры, не ощущаешь.

На рабочей палубе — грузовая стрела, траловая лебедка и две здоровенные тумбы сетевыборочной машины, прозванные за надежность и безотказность «Иванами».

В надстройке, на верхней палубе, — рубка, каюты капитана и радиста, на главной палубе живут штурманы, механики, боцман с плотником, тралмастер с рыбмастером, кок с камбузником. Матросские каюты — внизу, в корме, под салоном-столовой. Всего двадцать четыре души.

Мы входим в коридор. С непривычки нас бросает от одной переборки к другой. Здесь и качка иная — более резкая. Судно легко и быстро отыгрывается на волне.

Нужно всему учиться заново — ходить, работать и жить.

С чемоданом в руке захожу в каюту.

— Здравствуйте!

Один из хозяев за столиком пишет письмо. Он подымает голову. Красивое длинное лицо, аккуратно подстриженные усы, лоб в морщинах.

— Свейки![13]

И снова углубляется в письмо. Вечером «Земгале» подойдет к плавбазе за грузом, — можно будет отправить почту.

В репродукторе раздается щелчок, музыка замолкает, и хриплый голос объявляет по судну:

— Цильдерманису заступить на руль! Цильдерманису заступить на руль!

Может, я ослышался? Не так уж часто встречается в Латвии эта фамилия.

— Любопытно, кто у вас Цильдерманис?

— Что, знакомая фамилия?

— Очень. Это девичья фамилия моей матери.

— Где она живет?

— В Москве. Но родом из Риги.

Он встает, лезет на верхнюю койку за темными солнечными очками. Потом оборачивается ко мне и протягивает руку.

— Будем знакомы. Цильдерманис — это я. Зовут меня Вилнис. После поговорим.

Через два часа, когда Вилнис сменяется с руля, мы с удивлением обнаружили, что приходимся друг другу братьями. Но для этого нам пришлось углубиться в историю, и такую древнюю, что она порой напоминает сказку.

Началась эта история в первой четверти семнадцатого века. Именно тогда появились в Латвии, в той ее части, которая раньше звалась Курляндией, а ныне зовется Курземе, два шведских солдата, два брата Цильдермана. Шведский король Густав Адольф, завоевавший все побережье Балтийского моря, охотно раздавал новые земли своим кнехтам. Цильдерманы получили хуторок Майжераи, неподалеку от города Айзпуте.

Шли века. Одних властителей сменяли другие. За шведами пришли поляки, за поляками — немцы, за немцами — русские. Шведы Цильдерманы давно стали латышами Цильдерманисами. А хутор как был, так и стоял. По обычаю, землю получал в наследство старший сын, остальные — рукава от жилета. Называлось это — майорат.