Я гляжу на ваши лица, такие разные и такие юные, думаю: для вас все только начинается. И познание самих себя: оно возможно лишь в условиях свободы и нелегко для народа, который сложился в кипящем карибском котле, где смешались все человеческие расы — красная и белая, черная и желтая. И строительство более гибкой, разносторонней экономики. И поиски форм для местных органов власти. И создание своей собственной, высокой национальной культуры.

Впереди много труда и трудностей, соблазнов и опасностей. И при нынешнем соотношении сил в мире внешняя опасность, пожалуй, не самая главная.

В последний вечер, когда мы кружили с вами по Гаване, я видел плакаты на стенах, где негр в колониальном шлеме заворачивал за спину руки другому негру. Подпись под ним гласила: «Куба — не Конго!»

На площади Революции мы с вами долго стояли под огромным лозунгом: «Да здравствует революция во всей Латинской Америке!» Мы вместе желаем свободы и счастья всем народам земли. Светите же всегда своим братьям в Латинской Америке как пример!

Я верю — вы справитесь. И с соблазном брать желаемое за истинное. И с соблазном счесть себя единственными обладателями истины. Тому порукой и ваше острое чувство юмора, и ваше великолепное простодушие здравого смысла, и ваше бурное свободолюбие, и революционный дух, и опыт друзей, которых у вас так много во всех частях света. Доброго вам пути, ребята!..

Над портом раздается длинный прощальный гудок. Мы делаем последний круг по внутренней гавани. И мимо крепости Моро и Капитолия выходим в море.

Разбиваясь о набережную Гаваны, с пушечным грохотом взлетает к небу океанский прибой.

Днем с обоих бортов проплывают сорванные «Флорой» сады — апельсиновые рощи, банановые деревья, пальмы. Из-под обломков распластанных на воде ветвей выпархивают стаи летучих рыб.

По судну скачут три серые птицы. Залетают в ходовую рубку. Садятся на машинный телеграф, на компас.

Ночью звезды рассыпаны в небе, как галька в прозрачной воде.

Мы идем Большим Багамским проливом. В эфире — радиостанции Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Первая именуется «Голосом Атлантики», вторая — «Голосом свободы». Тираны любят поголосить о свободе.

На рассвете мы оказываемся между Кубой, Гаити и Большим Инагуа. Здесь решено поставить первый ярус.

Мы выходим на палубу затемно. Мастер устанавливает у борта ярусовыборочную машину. Боцман с Виктором Масюкевичем лезет в трюм за мелкой ставридой для наживки.

Представьте себе прочный капроновый шнур в четырнадцать километров длиной. Это основа яруса — хребтина. Она укладывается в два высоких ящика. Через равные промежутки к хребтине подвязаны стопы прямоугольных пластин из пенопласта — буи. Два крайних буя снабжены красными флажками на бамбуковых шестах — вехами.

Через каждые сорок метров на хребтине карабинчик-клевант. К нему крепится двухметровый поводец, заканчивающийся витой стальной проволокой и крючком. Вот вам и весь ярус.

Наш четырнадцатикилометровый — экспериментальный. Промысловые ярусы бывают в сто — сто двадцать километров длиной.

Пока мы возимся со снастью, звезды на небе бледнеют. Я оглядываюсь и застываю, обомлев. Между розово-лиловым небом и темно-синей водой вспыхивает ослепительно зеленая точка. Вспыхивает и гаснет.

Из-за горизонта медленно лезет светило.

— Давай! — кричит мастер по добыче.

Эдик Бойковский, размахнувшись, кидает в море, как пику, первый буй с вехой. Пошел ярус.

Мое дело — вынуть из ящика свернутый кольцом поводец. Открутить тонкую проволочку, которая не дает кольцу развернуться, и подать крючком вперед Масюкевичу. Виктор наживляет крючок и передает Ивану Чернобривому. А тот уже цепляет поводец на хребтину.

Нагнулся. Достал поводец из ящика. Прижал поплотней у крючка. Иначе, как только снимешь проволочку, стальная витая нитка вырвется из рук, норовя цапнуть жалом крючка за палец, за рубаху, за штаны.

Открутил проволочку. Перехватил поводец в левую руку. Подал Масюкевичу. Нагибайся за новым.

Летит за борт хребтина. Мелькают руки, наживка, крючки. Ворчит ярусовыборочная машина. И все жарче припекает солнце.

Работа нетрудная, но требующая внимания и утомительно однообразная. Триста раз нагнись, триста раз размотай проволочку, триста раз подай поводец. Ровно столько, сколько крючков на ярусе.

Рекса видит ярус впервые. Она становится передними лапами на стол, — интересно, что там делают с рыбами? Носится по палубе вокруг ярусной машины, охотится за хребтиной, выползающей из ящика как змея. Ребята отгоняют собаку, но она не слушается. Того и гляди нацепится на крючок, пойдет за борт вместе с ярусом. Коку приходится запереть ее в коридоре.

В восемь тридцать Эдик выкидывает последнюю веху. Судно разворачивается и ложится на обратный курс, к началу яруса.

Мы идем завтракать. Выборка через час.

Рыбы, попадающие на ярус, не чета неповоротливым, сплющенным и пузатым, что день-деньской копаются в грунте в поисках рачков и прочей мелкой живности и потому легко захватываются тралом. На ярус берут рыбы быстрые, мощные, ловкие. Хозяева моря, а не его трудяги.

Первыми на крючках подходят желтоперые тунцы. Вес у них небольшой — килограммов десять — двенадцать, но сопротивление яростное. Матросы по двое с трудом вытаскивают их баграми, и они долго пляшут на палубе свой стремительный предсмертный танец.

Тела у тунцов цвета вороненой стали, гладкие, утяжеленные спереди, как торпеды. И только под брюхом яркие желтые перышки — плавники. У полосатых тунцов этих желтых перышек нет. Зато вдоль боков пунктирные полосы из синих ромбов.

— Внимание, марлин! — возвещает мастер.

Марлин на крючке огромный — метра три с половиной. Тело такое же, как у тунца, вороненое, торпедообразное, только более изысканное по форме. Мощный хвостовой плавник сидит, как весло на тонком черенке. Но главное — голова. Меж узко посаженных круглых глаз — метровый, острый, как шило, нос. Нос — главное оружие марлина. И опасное. Пользуется он им как шампуром при насадке шашлыка.

Перетащить марлина баграми через фальшборт не удается, — в нем не меньше восьмидесяти кило. Вода окрашивается кровью.

Приходится снимать часть фальшборта. На палубе рыба сопротивляется недолго. Обессилела от борьбы и потери крови. И быстро застывает с удивленно разинутым ртом.

Перед смертью марлин успел тем не менее нанести последний удар по врагу. Капитан, снимая добычу на кинопленку, подошел к нему слишком близко, и марлин, изловчившись, зацепил его носом за ногу. Длинная и ровная, будто ножевая, рана, к счастью, оказалась неглубокой.

Вслед за марлином на палубе появляются пять акул разных видов и размеров. А за ними — королевская макрель, рыба аристократической красы.

Кажется, настил осветило еще одно солнце — такая у макрели яркая золотая окраска. Затылок и спина украшены такой же ослепительной гривой. И тело не торпедообразное, а легкое, приплюснутое с боков.

Не сразу замечаешь злые, далеко расставленные глаза, маленькую скошенную нижнюю челюсть с редкими зубами и тяжелый, набалдашником лоб. Но то, что у аристократов служит верной приметой вырождения, у макрели, напротив, признак высокой организации. Утяжеленная лобовая часть — это специальное гидродинамическое устройство. Без единого дополнительного движения, как только макрель трогается с места по горизонтали, это устройство дает рыбе подъемную силу. Приспособление, характерное для всех высокоскоростных рыб, а те, что попадаются на ярус, могут развивать скорость большую, чем наш траулер.

Сильными, мощными прыжками скачет макрель по палубе. И с каждым прыжком блекнет ее краса, вянет, тускнеет позолота. И, наконец, гаснет совсем — смерть.