Лишь однажды пришлось обойтись с медвежатами непочтительно. В тот день океанологи решили пробить новую прорубь. Развлечения ради с ними увязалось еще человек десять. Спустились с острова, прошли метров шестьсот, выбрали место, заложили взрывчатку. Отбрели в сторону, подожгли шнур и залегли. Именно в этот момент Машке вздумалось отправиться вслед за дымком от шнура. Легкой трусцой она двинулась прямо на заряд. Попытались догнать — прибавила шагу. Кто-то встал у нее на пути, — она аккуратно его обежала и точно приняла заданное направление. До взрыва остались секунды, когда притаившийся в стороне Олег Смелков кинулся ей наперерез, настиг, сбил с ног тяжелым ударом унты и прижал телом ко льду.

Грохнул взрыв. Осколки перелетели через Олега с барахтавшейся под ним Машкой. Все обошлось.

Олег был мастером спорта, но и он сумел догнать Машку потому, что бежал ей наперерез. В унтах и ватном костюме трехмесячных медвежат, если они сами того не желают, не смог бы догнать и Борзов. Их вообще нельзя было заставить что-либо сделать против воли. Филька иногда еще поддавался уговорам. Но не Машка. Когда кок наливал ей кашу в большую банку из-под сельди, она погружала в нее морду — нос только торчал на поверхности — и тянула в себя жижу, грозным урчаньем пресекая любую попытку Фильки посягнуть на ее харч. Но, покончив со своей банкой, с таким же урчаньем направлялась к Филькиной и без зазрения совести окунала в нее морду.

Как-то ребята решили приготовить шашлык. Вымочили мясо, нажгли углей из ящиков, соорудили мангал и вынесли его на лед. Медведи не заставили себя ждать. Фильку с грехом пополам удалось отогнать, а Машка, отбиваясь лапами и зубами, прорвалась к огню. Ткнулась носом в шипящее мясо и взревела. «Так тебе! — огорчился кок. — Впредь неповадно будет». Минут двадцать Машка обиженно выла, потирая лапой черную кнопку носа. Но как только боль прошла, снова полезла в огонь. И снова, взревев, забегала вокруг мангала. Когда шашлык поспел, она была готова к третьей попытке.

У белого медведя во льдах нет достойных противников. А человек появился здесь слишком недавно, чтобы его портрет, как знак опасности, закрепился в генетической памяти. Словом, Машка вела себя как наследница истинных хозяев Арктики.

Машка с Филькой действительно были здесь дома. Мы, чтобы выжить, невольно уподобились им — нацепили на безволосые ноги унты, похожие на медвежьи лапы, оделись в шкуры, но остались пришельцами из иного мира, где, кроме белого и голубого, были еще зеленый и желтый, тишина — лишь редкостной паузой среди гула, а в воздухе — такой коктейль из дыма, пыли, вони, который оглушил бы их куда сильней, чем нас полярное безмолвие.

Людские игры быстро им надоели. Оглядываясь на ходу через плечо, словно приглашая последовать за ними, они убегали из лагеря далеко в торосы и затевали свои забавы: припадали к какой-нибудь ледяной глыбе, сливаясь со снежным покровом, выслеживали друг друга, кидались из засады, снова прятались, возились, попеременно меняясь ролями. То была извечная игра охотника и дичи.

Порой они надолго скрывались из глаз за горизонтом. Лагерь сразу как-то пустел. И Миша Судаков, механик, отвечая на невысказанный, но вертевшийся на языке вопрос, говорил: «Ничего, захотят жрать — вернутся».

И они возвращались. Иногда с другой стороны, но всегда вовремя — к обеду или к ужину. Наевшись, укладывались поудобней на лед и задремывали, уткнув носы в теплую, белую шерсть на Васькином животе.

Всем удался Василий — и шерстью, и ростом, и статью. Как многие красавцы, был он, однако, глуп. Механик Судаков в сердцах не раз грозился застрелить его за глупость. Но Васька был добряк, и доброта спасла его от смерти. Он дал сиротам то, чего им не могли дать люди. На льду медвежата замерзли бы во сне без живого тепла. И потому инстинкт не давал им уснуть без материнской груди, она была нужна им, как младенцу соска.

Прижавшись к Ваське, спрятав нос в его густой и теплой шерсти, Машка с Филькой принимались ее мусолить, сосать, жевать. Довольно часто они причиняли Ваське боль, но он лишь предостерегающе ворчал. Когда же боль становилась нестерпимой, он задавал им трепку. Повизжав и поскулив, близнецы замирали, ожидая, когда Василий уляжется на место. А потом миллиметр за миллиметром снова придвигались к его брюху и принимались за свое.

Роль кормящего отца была не только хлопотливой, но и небезопасной. Как-то в сильный мороз Машка с Филькой обсосали ему весь левый бок. И Василий схватил пневмонию. Еле его отходили.

Благодаря Василию признали Машку с Филькой за своих и все другие псы. И только Варнак терпеть их не мог. На то у него были свои причины. Старый пес с жесткой черной щеткой на крутом лбу и свалявшейся шерстью, он проделал больше зимовок, чем любой из участников дрейфа. И не раз встречался с медведями, так сказать, лицом к лицу. В одной из схваток они его сильно помяли. К перемене погоды он часто поскуливал во сне — ныли старые раны. Мудрый старый Варнак не мстил Фильке с Машкой за прежние обиды, не придирался. Но когда, заигравшись, они подбегали слишком близко, предостерегал их негромким, но внушительным ворчаньем. Медвежий дух вызывал в нем отвращение, и он не скрывал его.

На СП-19 многое было впервые. Впервые дрейф был доверен молодежи. Впервые перевернулся обитаемый ледяной остров. Впервые в дрейфе участвовали медведи. И кажется, впервые на дрейфующем льду оказалась международная писательская бригада. Артур Чилингаров представил нас так: Слав Караславов (София, Болгария), Пауль Герберт Фрайер (Берлин, ГДР), Радий Фиш (Москва, Советский Союз). Мы участвовали в разных экспедициях — военных и мирных, воздушных и морских, в Африке и в Атлантике, но порознь: встретились мы впервые тоже на СП-19.

Ничто так не сближает, как общие слабости. В отличие от зимовщиков, хорошо знавших, как опасен белый медведь в мае, когда он голоден, нами овладела одна пагубная, но неодолимая страсть — увидеть и запечатлеть на пленку встречу со взрослым хозяином Арктики. Меня с Паулем объединяло еще и пристрастие к точности: в котором часу с минутами, на какой глубине, какого веса. Слав больше полагался на память и воображение. Но стоило Паулю начать записи, как Слав тут же вытаскивал свой блокнот: «Подумаешь! Славяне тоже умеют грамоте!» Пауль не оставался в долгу. Со Славом меня роднила любовь поспать. И чуть не каждое утро Пауль сбрасывал нас с коек с воплем: «Медведи в лагере!» На лице его при этом был написан такой неподдельный восторг, что к трезвой действительности мы возвращались, лишь выскочив нагишом на мороз. Словом, мы быстро сдружились, чему нисколько не мешала здоровая профессиональная конкуренция.

Солнце между тем описывало по небу круг за кругом, а «белый хозяин» все не появлялся. Хоть бы нерпу увидеть. По рассказам полярников, нерпа — заядлый меломан: услышав музыку, непременно высунется послушать. Мы с Паулем раздобыли «Спидолу» и, уверенные в успехе, решили воспользоваться затянувшимся послеобеденным сном нашего болгарского коллеги. Обвешавшись кино-, фото- и радиоаппаратурой, мы тихонько выскользнули из лагеря и направились к дальней лунке.

Не успели мы пройти метров пятьдесят, как услышали крик:

— Стой!

Увязая в снегу, к нам бежал сам бородатый «коменданте» Артур Чилингаров.

— Вы что, сдурели? Не знаете: без разрешения выходить из лагеря запрещено! Да еще без собак и оружия? Вот накроет медведь, узнаете. Подойдет со стороны солнца — не слышен, не виден.

Артур снял с плеча карабин и протянул его мне. У меня обе руки были заняты. Я кивнул в сторону Пауля:

— Дай ему!

Рука Артура с винтовкой застыла в воздухе.

— Возьми же!

Это длилось какую-то долю секунды. А потом навалился стыд. Стыд и жалость к себе, ко всем нам. Будь она проклята…

Мы брели по бескрайним ледяным полям. Снег мягко поскрипывал под ногами. Впереди, деловито поводя носом, бежал Варнак. За ним с карабином через плечо тяжело переступал унтами пятидесятилетний немецкий писатель, за ним — я. Позади, гордо выпятив грудь, трусил красавец Василий.