Лунка курилась тонким дымком. Варнак улегся у края, прикрыл нос лапой и уставился на черную воду. Ни ветерка, ни шороха льдов. Пуст был и эфир. Лишь откуда-то из Канады еле слышно долетал до нас джаз, оттеняя совершенное, абсолютное безмолвие. Васька беспечно растянулся рядом с приемником.

Варнак приподнял морду, и я увидел их. Беззвучно, как белые тени, они подкрадывались к нам со стороны солнца. Все ближе, ближе. Пауль по-прежнему сидел на снегу. Подобравшись к нему, Филька встал на задние лапы, сорвал с него шапку и был таков. Машка припустилась вслед.

Сверкая на солнце голой головой, Пауль кинулся было за ними, но вскоре остановился, безнадежно опустил руки. Как только преследование прекратилось, Машка с Филькой, мотая мордами, принялись выдирать шапку друг у друга, валять ее по снегу, рвать зубами. Дело было нешуточное — до лагеря километра полтора, не меньше, мороз — градусов двадцать.

Я показал руками: попробуем их окружить. Старый солдат понял меня сразу. Приказав Варнаку оставаться на месте, мы разошлись подальше и стали обходить медведей с обеих сторон. Стоило хитрецам заметить наш маневр, как они тотчас же бросили шапку и помчались по направлению к видневшимся на горизонте торосам.

То ли музыка им пришлась не по вкусу, то ли радио наше играло слишком тихо, но нерпа в тот день так и не показалась.

После ужина я рассказал все Артуру, Славу и Паулю. Они слушали, кивали головами и удивлялись.

Утром девятого мая меня разбудил взволнованный голос:

— Медведь в лагере! Внимание, медведь в лагере!

Привыкнув к розыгрышам, я повернулся было на другой бок, но заливистый лай собак, похожие на выстрелы хлопки, грохот опрокинутой табуретки сбросили меня с койки. Сунув голые ноги в унты и схватив фотоаппарат, я кинулся к двери.

В тамбуре толпа — не протолкнешься. Да еще под ногами путается трусливо скулящий Васька.

Кто-то очертя голову бежит к кают-компании от соседнего домика. На крыше домика, припав к карабину, лежит Виталий Прохоров.

А шагах в двадцати, присев на задние лапы, скалится, отбиваясь от собак, огромный белоснежный зверь. Варнак — шерсть дыбом — рыча наскакивает на него, увертывается, пытается зайти со спины. Остальные собаки заходятся лаем на почтительном расстоянии. Медведь приближается к домику. Кто-то хватает со стены карабин.

— Не стрелять! — кричит Артур Чилингаров. И пускает прямо над головой медведя ракету.

Тот снова приседает на задние лапы и, оскалив клыки, оборачивается к нам.

Неизвестно где до сих пор пропадавший Филька выскакивает из-за угла кают-компании. Не обращая внимания на крики, несется со всех ног к разъяренному зверю, вытягивает морду и доверчиво тычется ему в грудь.

Громадная лапа сбивает Фильку с ног. Прижимает ко льду. Клыки приближаются к Филькиной шее.

Гремит выстрел. Медведь встает во весь рост — в нем метра два, не меньше. Еще один выстрел. Взмахнув лапами, он валится спиной на лед.

Филька с воем бежит к нам, врывается в тамбур. Поднявшись на задние лапы, прижимается животом к стоящему в дверях Паулю и, неотрывно глядя ему в глаза, словно силясь рассказать о пережитом ужасе, жалуется: «Уа-уа, уа-уа».

— Какого красавца загубили! — вдруг говорит Эдик Саруханян. Голос его дрожит. — Подняли панику, крик, ракеты. Презираю! Он бы и сам ушел.

— Прекрати! — обрывает его Артур. — Сам знаешь, выхода не было: или он, или Филька.

Филька все еще трясется всем телом, трет лапой помятое ухо, никак не успокоится.

Мы понемногу приходим в себя. Умываемся, бреемся, наряжаемся. Как-никак сегодня праздник.

Двадцать три человека выстраиваются в центре лагеря. Начинается праздничная демонстрация. Мы трижды обходим вокруг высокой мачты с алым государственным флагом, Филька с Машкой и все собаки, решив, что предстоит выход из лагеря, бегают следом за нами. И только Варнак неподвижно сидит над медведем, не в силах насытиться запахом поверженного врага.

Раздается залп из всех видов оружия. Летят ракеты. В воздух взмывают столбы снежной пыли, осколки льда. Подрывники заложили для салюта такое количество взрывчатки, что чуть было снова не раскололи остров.

Потом в кают-компании был доклад парторга Воробьева. Мы с Паулем рассказывали о войне.

Нас прерывает оглушительный рев. Взобравшись на груду кассет с кинофильмами, Машка просунула к нам в окошко свою морду и во всю мощь своей глотки дает нам понять, что давно наступило время перейти от торжественной части к обеду.

По предложению Пауля мы отправляем в берлинскую газету «Нойес Дойчланд» поздравления по случаю освобождения немецкого народа от фашизма. И садимся за стол.

В разгар обеда Артура вызывают на радиостанцию. Летчики, расставляющие неподалеку радиобуи, просят разрешения поздравить нас лично. Через двадцать минут прямо к кают-компании подруливают на лыжах две юркие красные машины полярной авиации. В нашем полку прибыло. Артур дает команду: «Разбавить по широте». Это старая полярная традиция. Утром Эдик определил наши координаты: 77°53′ северной широты. Значит, крепость спиртного в бутылках 77,5 процента.

Стоя мы поминаем погибших. Пьем за счастье живых. За дружбу.

А в 11 ночи начался самый необычный из виденных мною футбольных матчей. Не помню, кто с кем играл и какой был счет. Помню только, как Машка с Филькой, не подозревая о своей судьбе, с восторгом гонялись за мячом, хватали форвардов в момент удара за унты, яркое солнце, слепящий снег…

Мы улетали «последним бортом». Наступало лето, снег таял. Взлетная полоса уже была ненадежна. Следующий самолет должен был прилететь в сентябре.

А как же Машка с Филькой? Через три месяца это будут сильные, опасные звери. С ними и сейчас-то нет сладу…

Решение пришло неожиданно: передать всеобщих любимцев в дар братским столицам — Софии и Берлину. Так постановил коллектив. Ошеломленные щедрым даром, Пауль со Славом едва не поссорились. Каждому почему-то хотелось привезти домой не Машку, а Фильку. Только жребий мог установить опасность, угрожавшую дружбе представителей братских столиц.

С вечера сколотили из досок два больших ящика и утром, получив РДО о вылете самолета, стали усаживать в них медвежат. Те ревели что было мочи. От тоски — их впервые разлучили друг с другом. От негодования — впервые так грубо стеснили их свободу. Долго не удавалось заколотить последние доски. Только запихнут, глянь: опять торчит из ящика орущая морда. Как ваньки-встаньки.

Наконец погрузили ящики в сани. Взревел трактор, и вдоль вешек с флажками самого яркого в Арктике цвета — черного — мы проделали к взлетной полосе последний пятикилометровый путь по ледяному острову.

И вот мы сидим в самолете и под незатихающий рев уже охрипших медвежат беседуем с Павлом Афанасьевичем Гордиенко о белой болезни, о кенгуру, заочно избавившем от нее зимовщиков. И тут я наконец понимаю, отчего Гордиенко велел привезти Машку с Филькой на СП-19, хотя заботы о них с радостью взял бы на себя любой зоопарк, — звери эти нынче редкие и дорогие. Хитрец Гордиенко!

Я чуть было не сказал об этом ему самому, но, к счастью, удержался. Вовремя меня осенило. В самом деле, почему не терпящий шумихи и суеты, славящийся на всю Арктику непреклонностью Гордиенко, у которого и без того по горло забот, с охотой согласился пустить на Северный полюс еще и трех писателей сразу?..

Через два года, приехав в Берлин, я первым делом отправился на свиданье с Машкой. Главный зоопарк ГДР славится на всю Европу. Он разбит на громадной территории, животных стараются содержать в условиях, близких к свободе, и они дают здесь потомство, даже медведи, которых по-немецки называют не белыми, а полярными, что в неволе бывает редко.

Стоило мне сказать, что я хочу повидаться с Машкой, которую подарили русские полярники, как служитель без разговоров повел меня к ней, невзирая на грозные надписи «Вход воспрещен». Маша здесь — знаменитость. Ее фотографии печатались в газетах. Встречать ее приезжал сам обер-бургомистр столицы.