Между тем вдоль берега как будто что-то катится и необыкновенно быстро приближается. Поднявшееся облако пыли дает знать, что скачет всадник: он беспощадно гонит лошадь. Он направляется к дому, въезжает в открытую калитку ограды и, спрыгнув со своего скакуна, взбегает по ступенькам террасы.

Из домика кто-то выходит к нему навстречу.

— Ну что, Наик? — печально спросил вошедший Арслан-Хан.

Лицо парии было в слезах.

— Он умер?

— Нет, он жив; но надежда покидает наши сердца, как вино — разбитый кубок.

— Велик Аллах! Он может сотворить чудо.

Наик покачал головой.

— Войдите, но снимите оружие: вид стали наводит на него ужас.

— Бюсси боится шпаги! Увы, он погиб, — сказал Арслан, глаза которого стали влажными. — Теперь я вижу, что меня хотели удалить, отправив к Моголу, чтобы отвезти ему дань царя. Уехав среди торжества и радости, я нахожу через несколько месяцев бедствие и горе.

— Убийство Ругунат-Дата было первой молнией этой ужасной грозы, — сказал Наик.

— Убийца — это негодный Панх-Анан.

— Я ни минуты не сомневался в этом. Министр говорил об опасном письме Ругунат-Дата к принцессе Лиле, которое было перехвачено. И поэтому, когда я увидел дорогой брамина мертвым, мною овладело ужасное беспокойство. Я был уверен в нашем поваре, и все блюда приносились закрытые и запечатанные им. Но я умолял моего господина не пить ничего, даже капли воды вне дворца, и он обещал мне, смеясь, не веря в опасность. Тем не менее я не был спокоен, я предчувствовал отраву. Увы! Однажды, уходя с совещания с новым министром Сеид-эль-Аскер-Ханом, притворно скромное лицо которого внушало мне ужас, господин упал без чувств и его принесли во дворец в бессознательном состоянии. Когда он пришел в себя, он признался мне, что выпил несколько ложек щербета, от которого не мог отказаться, так как его предложил сам министр. Он говорил, что ему было очень жарко, потом его внезапно охватил холод. Тем не менее, против всех ожиданий, он быстро оправился и посмеялся над моими постоянными опасениями. Однако вскоре нрав его изменился. Он, с такими привлекательными манерами, дружелюбный, несмотря на свое высокое достоинство, вдруг стал страшно высокомерным со всеми, так что г-н де Кержан перестал говорить с ним и еще до сих пор страшно сердит на него. У господина появились внезапные приступы гнева без причины, и тогда он не щадил никого, даже царя, который выказал редкое терпение. Тогда-то узнали о невероятной новости, что новый претендент, поддерживаемый англичанами, идет с огромными силами на Аурангабад. Услыхав об этом, генерал, казалось, смутился. В первый раз хладнокровие покинуло его; он колебался, и когда враг приблизился, вместо того чтобы защищать город, он, вопреки всему, приказал отступить и заставил царя уехать в Гайдерабад. Я слишком хорошо знаю действие медленного яда, который, прежде чем убить его тело, разрушал славу любимого героя. Были минуты просветления, потом он ослабевал и, казалось, боялся битвы. Враги заняли город, отняли драгоценности, и Бюсси, герой Женжи, победитель, стал говорить о бегстве в Пондишери. Дюплэ страшными усилиями смягчил немного бедствие и мог удержаться в Гайдерабаде. И я думаю, что капитан Кержан получил секретные предписания: он управляет всем, после того, как болезнь генерала приняла смертельный характер и мы должны были отвести его сюда, надеясь, что свежие морские ветерки принесут ему облегчение.

Арслан-Хан рыдал, схватившись за голову.

— Кто его лечит? — спросил он.

— Доктор царя здесь, он не покидает его, — сказал Наик. — Но он признает себя бессильным и не может узнать, какой яд медленно убивает такого молодого здорового человека. Генерала беспрестанно терзает ужасная лихорадка и доводит его до припадков бешенства, гнева и безумия, во время которых он находит силы и ломает все. Но эти приступы прекратились уже несколько дней, уступив место более спокойному бреду, детскому страху и опасной сонливости, которая, по словам врача, возвещает конец.

— О, я отомщу за него! — вскричал Арслан. — Я даю священную клятву поймать этого негодного брамина и выдумаю для него самые ужасные пытки. Я продолжу его страдания дни и месяцы и разорву его на куски. Но, увы! Вся его нечистая кровь не искупит и одной капли крови моего друга.

— Господин проснулся, — сказал слуга, появившись и тотчас исчезнув.

— Как ты думаешь, узнает он меня? — спросил Арслан, входя, весь дрожа, в комнату.

Это была зала с голыми стенами, почти пустая, в которой всегда поддерживался свежий воздух и полумрак. Посередине, на тростниковой кровати, без простыни и одеяла, лежал маркиз, укутанный только в черный шелковый халат. Он лежал на спине с блуждающим взором, с черными, откинутыми назад волосами, и можно бы подумать, что он был мертв, если бы не нервные подергивания и прерывистое дыхание.

Арслан подошел и безнадежно созерцал это еще прекрасное, но прозрачное лицо, с двумя черными кругами под глазами, которым лихорадка придавала ужасный блеск. Он стал на колени, взял и поцеловал руку умирающего, которая обожгла его, как раскаленный уголь. Между тем пунка сильно освежала воздух, и Марион беспрестанно мочила свежей водой лоб своего господина.

— Он не видит меня! — пробормотал воин. — Он не слышит меня!

При звуке этого голоса, Бюсси внезапно приподнялся и посмотрел на того, кто там стоял, потом откинулся в сторону молодой девушки.

— Господин не узнает Арслан-Хана?

— Да, — сказал он. — Знаю, он пришел убить меня.

— Какое наказание! — вскричал умара.

Но больной тотчас забылся и впал в неподвижное состояние.

— Где же доктор? — спросил Наик.

— Он пошел отдохнуть; он выбился из сил. Больной не переживет ночи, сказал он, и бесполезно беспокоить его лекарствами, которые он отказывается принимать.

— Все мы трое с радостью пожертвовали бы своей жизнью, чтобы спасти его! — вскричал Арслан, ломая руки. — И ничего-то не можем сделать.

Бюсси снова задремал. Его верные друзья смолкли и стояли неподвижно, уничтоженные ужасным ожиданием неизбежного несчастья.

Прошел час. Наступила темнота, предвестница ужасных, внезапных гроз, которые так часты в Индии. Море принялось реветь, небо разгорелось; дождь и гром потрясали домик, который, казалось, готов был разрушиться.

Присутствующие, поглощенные горем, мало беспокоились об этом. Проснувшийся доктор вошел в комнату больного и велел запереть окна и затворить дверь.

В середине грозы Бюсси приподнялся на кровати с искаженным лицом, со сжатыми на груди руками, как будто его давила какая-то тяжесть. Потом, глубоко вздохнув, он упал назад, без дыхания.

— Это конец, — сказал доктор.

В эту минуту в дом ворвался вихрь ветра, озарив комнату: дверь открылась и раздался голос:

— Всякий конец есть начало!

Арслан, как безумный, бросился на колени перед только что вошедшим, необыкновенным существом.

— Аллах услышал меня, — вскричал он, — и сотворил чудо!

Вновь прибывший был худ, как призрак. Глаза его блестели, как звезды под всклокоченными волосами. Он был наг, исключая куска красной материи, и весь промок от дождя.

— Факир! — пробормотал Наик, складывая руки, с лучом надежды в глазах.

— Да, это я; вы обнимете меня после, — сказал Сата-Нанда, сбросив наземь мешок из крокодиловой кожи, который был у него на спине.

Он поспешно раскрыл этот мешок и вытащил из него множество пузырьков и массу широких, шероховатых и волосатых, только что сорванных листьев. Потом он приблизился к больному, устремил на него долгий, пристальный взгляд и несколько раз провел пальцами по его лбу, глазам и груди.

— Это бог! — сказал Арслан. — Раз он пришел, он его спасет.

— Завтра было бы слишком поздно, — сказал факир.

Он сорвал шелковый халат, которым был окутан Бюсси, и, не обращая внимания на прозрачность и белизну его кожи, принялся сильно растирать его горстью листьев, которые принес с собой.

— Разве ты не знаешь, — сказал ему доктор, — что в этом растении заключается сильный яд?