Поиск
* * *
Что я могу? Мужчины эти были
В твоей судьбе. Та самая рука,
Которая гнала бы их, как мух,
Тем более меня б не пощадила.
Я обещал. Пусть все, что прежде было.
Таблеткою во рту моем лежит
И постепенно очень тихо тает.
Я обещал. О прошлом речи нет.
Но разве, умолчав о том, что гложет нас во сне,
Уничтожаешь сон? Ты слышишь, хищный клюв
Чудовища мое терзает сердце.
И разве, умолчав о людях снов твоих,
Из жизни и судьбы твоей гоню я их,
Терзающих мне сердце чужестранцев?
А я прогнал все то, что было до тебя,
Я предал небо то, весну, и боль, и радость,
Тех женщин, ветер, головокруженье.
Я для тебя достиг вершины вероломства,
Я прошлое отмыл, как дерево стола
Жавелевой водой. Садись за стол и ешь.
Тут нет следа вина или бокала.
Я выскоблен забвением, гляди,
Изборожден и выщерблен забвеньем.
Я больше ничего не знаю о себе,
Мой ад — твой ад, и все мои приметы —
Лишь те рубцы, что нанесли тебе.
Нож врезался глубоко. Я отмечен
Тем, чем страдала ты. Мое начало —
Та боль, что ощущала только ты,
И все, что помню я, кровоточит тобой.
Размята память на твоих коленях.
Все оставляет в ней свой след и шрам —
И каждый камешек в твоем ботинке,
И сломленное бедное плечо,
И твой свинцовый взгляд в орбите ночи
В распятый вечер, двадцать лет назад,
И более, чем нож, твое кромсавший тело,
Твоей души коснувшийся кинжал,
Зло безнаказных слов досужих палачей —
Они и до сих пор творить его готовы,
А я не в силах отвести беду, —
Случайное письмо иль фразу на ходу
И это легкое убийство — телефон.
Любовь моя, я так не защищен.
Любовь моя — пустяк, и ты им пронзена,
Как детство слабое; во мне твоя проходит боль
Глубокой бороздой вдоль рук и нервов вдоль.
Словечко, взгляд косой — и я готов убить.
Смерть тем, кто заставлял тебя слезу пролить!
И жажда убивать врывается в меня,
Как буря, как тайфун, неистовством огня,
Всю кровь и все нутро собой заполоня.
А!
Любовь моя, другие, до меня,
Любили ли они до ненависти? Нет!
Настолько, что зрачок не отвечал на свет.
Теряя ощущенье красок дня?
Ну ладно, ладно, я молчу навек.
За щеку спрятав гнев и боль свою,
Ожесточенным ртом я их жую,
И красно-белая во мне вскипает пена.
Таблетке надо дать растаять постепенно.
ПРИТЧА
ПОДРАЖАНИЕ СААДИ
И проходил я по земле, и ощущал я под ногой
Безукоризненность ее, и доброту, и чистоту.
Она мягка, она легка, и с глиной несравнима,
И непохожа на песок, и спор ведет с водою,
Как поэтический язык, не ведая камней.
Моя нога не мяла трав, но шел за мною аромат
Земли, похожей на стихи без рифмы и размера,
Где каждая цезура таинственно струится дыханием цветов.
Рукой коснулся я земли, такой приятной для ходьбы,
Она меж пальцев потекла, как выдержанное вино,
Как милые заметы, что в памяти струятся,
Как песня, что не сходит с губ и тело легкостью полнит.
Весна, которой сразу не позабыть о снеге,
Как счастье, разделенное между часами дня,
Блеск жемчуга, который пьет из водоема голубь.
И сохранил я в плоти рук невыразимый аромат.
Я не приучен с детских лет знать запахи по именам.
Что это? Амбра? Триполи? Лантан? Японское кашу?
Что за тончайший фимиам и что за мускус, наконец,
Из папоротника, что сам давным-давно окаменел?
Скажи мне, как тебя зовут, благоуханная земля?
О палисандр огневой, о женский пепел, женский прах,
О пряность ветра, вкус ночной, оставшийся на языке,
Тяжелый, красный, сладкий вкус, скажи мне, как тебя зовут?
И отвечала мне земля на языке своем земном,
Движеньем губ своих земных ища моих влюбленных губ:
— Что, человек, не узнаешь? Я та же самая земля.
Ребенком ты на мне играл. Я та тяжелая, земля,
Тебя хранившая в войну. Я жду тебя, твоя земля.
Тебя я крепко обниму, когда заснешь последним сном.
Не драгоценная земля, обыкновенная земля…
Но между тем, но между тем однажды в юности моей —
Благодаря ее корням, прокладывающим пути,
И солнцу, что входило с ней, и тленью ярких лепестков,
Познала розу я, она проникла в глубину мою,
Переиначила меня… Неблагодарный, как же так?
Меня в ладони ты берешь, губами трогаешь меня,
Неблагодарный, как же так не узнаешь ты розу?
Ее, которая тебе другую землю создала.
Я — та земля другая.
Та, на которую мечта поставила свою ступню,
Оставив след босой ноги ее владыки, та земля,
Которую дожди веков напрасно силятся обмыть,
Смесь насекомых, трав, корней с влюбленным семенем дерев,
Земля, в которой есть всегда гниющей ящерицы дух,
Хранящая в своей пыли секрет распада плоти,
Земля кораллов и чуть-чуть гнилого винограда,
Земля, зовущая в ночи газельей стаи призрак,
Земля, которую трясет проклятый жар и жажда,
Навалы пестрых черепков, лиловых и зеленых,
Разбитый вдребезги кувшин и штукатурный мусор,
Пыль перемолотых костей, когтей и оперенья —
Тот прах, короче говоря, из возгласов и взрывов,
То жертвоприношенье фазанов и плодов.
Тот вкус могил разрытых,
Та солнечная ночь.
Земля, которая — я сам, короче говоря.
Земля целинная, земля изрытая, земля в бреду,
Несущая лишь сорняки, валежник, хворост, сухостой,
В которой спят глубоким сном надкрылья, корни, семена.
Земля, идущая ва-банк, где каждый молодой росток
Спешит раскрыться до поры, где замерзают черенки.
Земля, которая кисла, как рек глубинные пески,
Разведанная кое-как, нетерпеливая земля,
Что понесла до срока.
Земля, что отдается всем прохожим, бурям и ветрам.
Земля кровосмешения, смущения и смут,
Земля — гибрид снегов зимы и пламенного лета.
И вдруг в нее вонзают нож глубокой обработки,
Ворочают, исчерчивают, мучают — и вот
Вся эта новая земля, вся молодая новина
Лежит, готовая принять душистую культуру,
Как ноздри — аромат.
Земля, короче говоря, которой стал я сам,
Предназначаемый тебе. Ведь роза — это ты.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: