— Товарищ Фонадь, — сочувственно произнес Андраш. — Зря вы терзаетесь, здоровье себе портите. Не вы один так поступили.

— Здоровье! А-а! — злится раненый. — Я о нем в свое время достаточно заботился. Вот только слово, которое я комиссару дал, оно мне покоя не дает… Правда, когда я домой вернулся, господа нас сразу же в лагерь упрятали. Один день жандарм нас исповедует, другой день — поп в рясе; все расспрашивают, что мы там делали, на чьей стороне стояли. А потом ведь у каждого семья есть, дети, не так ли? Глупо было бы выйти на площадь и закричать: «Долой ко всем чертям господ! Да здравствует революция!» Но в то же время невозможно было и не рассказать о том, как идут дела в Советском Союзе… Вот за это-то спокойствие души я и отплатил. В атаку, через реку, направление — на конюшню! И если товарищ Шевчук жив и судьба занесет его в наши края, так я хочу, чтобы он со мной здоровался не такими словами: «Эх, Йожеф, Йожеф, никудышный ты оказался человек, червяк, да и только». И вот тебе, пожалуйста… Сделаешь все как надо, селу от этого одно благо, а тебя за это еще обзывают. «Проводник муски» — вот какое прозвище придумали мне Хоремпе и его дружки!

Бицо вскакивает и с возмущением, как будто нападки затрагивают его лично, восклицает:

— Это точно?! Вы не ошибаетесь, товарищ Фонадь?!

— В чем?

— Ну в том… что именно Хоремпе и его приятели оскорбляют вас?

— Не ошибаюсь. Сам своими ушами слышал, как они говорили. Ну да ведь я тоже перед Хоремпе в долгу не остался, — говорит он, кивая на топорик.

— Вы… вы его избили?

— А-а, это не тот человек, чтобы стоя удар перенести. Я успел его всего два раза рукояткой стукнуть, а уж третий удар по воздуху пришелся, потому что паршивец за околицу от меня убежал… А что такое, это плохо? Какие-нибудь осложнения могут быть?

— Вот именно, — Бицо запустил пальцы в волосы. — К тому же немалые… Но лучше давайте по порядку. Когда вы отплатили Хоремпе?

— Да только что, перед тем как сюда прийти. Ночью-то я еще в лазарете у русских лежал. Прихожу домой и говорю жене: «Слушай-ка, Роза, что это мне внук наш Марци говорил? Как меня обзывают?» А она в слезы: «Ой и не спрашивай лучше! Мы теперь как прокаженные. До сих пор все по углам шепчут: то да се, мол, Фонадь — комонист, а вчера вечером по домам пошли Хоремпе с приятелями, в список какой-то людей записывали». Я спрашиваю: «Список? В какой еще список, Роза?» А она говорит: «Так это… список венгров. Если комонисты командовать будут, то, говорят, вера, родина, семья — все будет зараз отменено, а мы станем гражданами чужого государства, говорить и то только по-русски можно будет». Я ей говорю: «Так… это же подлость! Я этого так не оставлю. Пойду-ка я в партию и все расскажу, Роза, пусть там знают». И вот иду я сюда, как раз мимо корчмы Немета прохожу, собираюсь на мост завернуть, смотрю: а там толпа, давка, шум. А посередине стоит весь вылизанный, вырядившийся, будто собрался на крестный ход балдахин держать, Хоремпе. Вокруг него — крестьяне. Он речь держит: только что, мол, из ратуши пришел, да все, говорит, напрасно, не знаю, мол, какой черт меня туда понес. Этот Бицо, старая балаболка (извините, товарищ, но он прямо так и сказал), и слышать ничего о гражданах не хочет, все сам командует. Но, говорит, я все как надо сделаю, я ему задам, пойду к губернатору, а то и к американскому начальнику. И объясняет, как бы было здорово, если бы народ в сыре-масле катался, если бы немцы смогли удержать линию Рабы, если бы сюда пришли не русские, а западные войска из Австрии. Во всем этом, по его словам, Фонадь и комонисты виноваты… Ну да ничего, говорит, губернатор уже приехал, он честный венгр, в петлице красно-бело-зеленый значок партии мелких сельских хозяев носит, вот он-то и будет для народа покровителем, обломает рога всяким «проводникам муски»… Знаете, товарищ, я сначала стоял и молча глазел на него, никак поверить не мог, что все это правда, что слух меня не подводит. «Спокойно, Йожеф, — сказал я себе. — Спокойно. Дай этому хамелеону, вербовщику поповскому, попетушиться!» Но как только он сказал «проводники муски», я уж не вытерпел. Вся кровь, что во мне осталась, в голову ударила. «Ах, ты, — говорю, — пиявка, в сапоги одетая. И ты еще рот смеешь открывать?» И на него. Так ведь прав я? Ведь не зря в пословице сказано: кто палкой здоровается, тому дубиной отвечают… Ой-ой-ой, вы его жалеете? Неужели вы считаете, что этот подонок такой взбучки не заслужил?

— Откуда вы это взяли?

— Да у вас, товарищ, не примите, пожалуйста, за обиду, лицо уж больно кислое стало.

— Да? Ну ладно. Задам вам тогда один вопрос, чтобы и у вас было кислое выражение лица… Знаете ли вы, кого поколотили? Самого главного человека в партии мелких сельских хозяев! Председателя партийной организации… Из этого такой казус выйдет, что ой-ой-ой! С этой вестью они в Пешт побегут, в парламент: коммунисты, мол, ввели в Н. террор, используют топоры в качестве аргумента в спорах.

— Матерь божья! — восклицает Фонадь, отбрасывая топорик, который втыкается в пол. — Что же это за партия такая — мелких сельских хозяев, что в ней может стать председателем такой вот Хоремпе, который для попа голоса вербовал да себе карманы набивал? И что ж что председатель, пусть он хоть семьдесят семь раз председателем будет! Я ведь не председателя, а подонка излупил.

Ну что ему на это скажешь?

Хотя ситуация отнюдь не смешная, Бицо не может с собой совладать и улыбается. У Фонадя нет кислой мины на лице, наоборот, он стал только больше горячиться, услышав о председательской должности Хоремпе.

Разве ему скажешь, что в его словах нет логики? Ведь это правда, что в партии мелких сельских хозяев на председательское место назначен этот вот Хоремпе. Что же касается методов, с помощью которых он себе сторонников вербует, так это действительно подло! Но то, что он имеет влияние, что ему верят и принимают его клеветнические заявления за правду, — это довольно прискорбно.

Горсточка коммунистов работает до изнеможения, не знает отдыха ни днем ни ночью; лучшая часть жителей помогает им, ценит их усилия, но большинство просто присутствует при этом, ничего не понимая. Люди верят этой клевете, этим прямо-таки смехотворным слухам, а доказательство тому — список, в котором стоят три сотни подписей.

Почему же так происходит?

Да потому, что сегодня люди принимают как нечто вполне естественное и обычное то, что еще вчера было для них новостью, радостью, приятной неожиданностью; что же касается завтрашнего дня, то большинство считает, что все как-нибудь образуется само собой.

Осуществить вековую мечту народа! Что же, программа эта величественная, вдохновляющая, вот только вопрос возникает: хочет ли, может ли мечтать народ, мечтает ли он вообще о чем-нибудь?

— Ну, товарищ… Я ведь не хотел.

Бицо чувствует твердую руку на своем локте, поднимает взгляд и, увидев перед собой доброе лицо Фонадя, улыбается.

— Чего вы не хотели, товарищ Фонадь?

— Ругаться не хотел… Забот вам не хотел прибавлять. Ведь их и так у вас хватает, не правда ли?

— Правда… Знаете что, — начал Бицо и остановился на миг, подумав, не будет ли сказанное им слишком «высокой материей» для Фонадя, — побои — это еще куда ни шло, в этом-то мы разберемся с настоящими представителями партии мелких сельских хозяев… Но народ, товарищ Фонадь, народ! Мы тут в лепешку разбиваемся, добра ему желаем, а он нам все равно не верит. А ведь факты сами за себя говорят!

— Да, — говорит Фонадь, не моргнув глазом, — а все же переводчик пригодился бы. Очень бы пригодился!

— Переводчик? Зачем он?

— Да затем, чтобы эти ваши факты, истину то есть, народу перевести, товарищ. Ведь одно дело жить, а другое — жить с умом. Это умение никто с молоком материнским в себя не всасывает… Я вижу, вы меня сейчас не понимаете, а ведь вы человек грамотный, в школах там всяких учились… Так представьте себе, как я глазами хлопал, когда эту историю про переводчика нам в голову вбивал наш комиссар товарищ Шевчук, я ведь по-русски тогда еле-еле знал… Мы пленных взяли, и знаете кого? Девять каких-то гусар из ясбереньского полка. Случилось это под Омском, в Сибири, в то время когда чехи к белым переметнулись. Ну а эти гусары — тоже белые, хотя среди них ни одного барина и не было. Да и в чинах не ахти каких больших: самый старший из них — вахмистр. Потери у нас тогда большие были, мы столкнулись с крупным, хорошо обученным отрядом офицеров, потому и злость в нас большая была. Черт бы этих гусар побрал, они хоть и не из господ вовсе, а все же с офицерами пошли и нас рубили. Мы тогда решили поставить их к стенке да шлепнуть! «Нет, вы им сначала объясните, а не шлепайте! — сказал на это товарищ Шевчук. — Правду ведь втолковывать надо, сама по себе она далеко не до всякого доходит. А чтоб ее другим втолковать, нужен переводчик, иными словами — агитатор». Мы, конечно, ему то да се, мол, между нами кровь пролилась, око за око, только потом вспомнили, что ведь и нас в свое время комиссар долго уламывал, пока мы не прозрели и не вступили в Красную гвардию…