Отец у меня выдающийся. Не отец, отчим. Но воспитывал меня с раннего детства, с четырех, что ли, лет. Меня ему было мало, и он завел себе еще дочь Нинку, мою единоутробную сестру. Вредная баба. Потом еще Маринку. Мать моя всю жизнь больная. Раньше работала в школе, библиотекарем. Теперь ее нет.

Мой отец — штукатур. Мастер своего дела. Бригадир. Имеет награды. Воевал. На фронте он был контужен, рот ему несколько перекосило, и, может, поэтому он сдержан и неразговорчив. В ноге осколок. У него огромные бугристые руки с подвернутыми круглыми ногтями и по-кавалерийски изогнутые ноги. Но сам он не коренаст, как можно было бы ожидать, а тоже высок и худ, как и я. И от этого он выглядит еще более нескладным. Красит и штукатурит всю жизнь. Впервые, кажется, прикоснулся к своему инструменту на фронте. Что делать, война, как ни парадоксально, тоже нуждается в строителях. Поэтому оружием его на войне была не только винтовка, но и макловица и флейц. Но упоминать об этом не любит, настоящим фронтовиком себя не считает и своих военных наград никогда не надевает, стесняется.

Отец привел меня к себе на работу, взял в свою бригаду и стал обучать своему мастерству. В бригаде, кроме отца, были одни женщины, и они вволю посмеялись надо мной, пока я научился работать мастерком, держать как следует сокол, затирать, гладить, гасить известь, готовить раствор. Приняли меня по самому низшему, ученическому разряду. Отец постарался.

— Нам не деньги надо, — сказал он в отделе кадров, — нам жизнь делать надо.

Инспекторша пожала плечиками и согласилась.

Перво-наперво отец дал мне подготовить бетонную поверхность под штукатурку. Опалубка делалась в железе и струганых досках, и поэтому поверхность стены была только что не полированной. Перед нанесением штукатурки поверхность надо хорошо подготовить: очистить от пыли и грязи стальной щеткой, смочить, а жирные пятна, если таковые имеются, тщательно вырубить зубилом на такую глубину, чтобы от них не осталось и следа. Иначе они потом все равно выйдут. Пятна имелись. Два: одно маленькое, с кулак, другое огромное, с бочку. Кроме того, надо было еще «заштриховать» стену — нанести на нее насечку для лучшего сцепления раствора с поверхностью (применяются инструменты: троянка, зубило, бучарда). Я поплевал на руки и начал.

Отец дал мне рукавицы, сетчатые металлические очки и тяжеленный, килограмма в два, молоток с насечкой — бучарду, как он его называл, — и я начал. Никаких объяснений он мне по работе не давал. «По ходу, — говорил он, — по ходу».

Я принялся за работу. Скобление щеткой прошло довольно успешно, правда, я наглотался пыли (надеть респиратор я не догадался, хотя он был тут же). Маленькое пятно я насилу, кажется, вырубил, хотя и не вполне добросовестно. На большое решил наплевать — закрою, мол, потом штукатуркой, и концы в воду. Затем принялся лупить бучардой по стене.

Работа подвигалась медленно, я устал, взмок, смозолил руки. Аж волдыри на ладонях выступили. Ну нет, думаю, батя, эта работа не по мне. Пусть трактор работает, он железный. Сел и сижу.

Отец подходит, посмеивается. Посмотрел-посмотрел на мою работу, посопел-посопел. А ну покажь, говорит, как ты это делаешь — бучардой то есть стукаю. Показал.

— Не, не так, — говорит. — Пенпендикулярно, — говорит, — надо, пенпендикулярно. И двумя руками.

Дак какого ж ты рожна раньше-то, мол, молчал?!

— Э-э, нет, — говорит, — братец. По ходу надо. По ходу. Лучше усваивается.

Попробовал «пенпендикулярно» — лучше вроде, но все равно тяжело. Умаялся.

Ручка, может, говорю, коротковатая?

— Может, — говорит. — Пойди сделай попробуй, в столярку, подлиннее.

Иду в столярку. Он — за мной. Со столярами стоит курит, перемигивается. Стал я ссаживать молоток с ручки. Насилу управился. А они перемаргиваются себе, посмеиваются. Ну-ну, мол, парень, ну-ну.

Ссадил наконец молоток. Рукоятку верчу-осматриваю. Что-то, гляжу, ручка как бы недавно срезана, свежий такой срез, раствором замазан — не ты ли, батя, думаю, постарался? Но — молчу. Выбрал материалу легкого, топором как-никак обтюкал — за рубанок. Легкая получилась ручка, без сучков, без задоринок. Отличная получилась ручка, сосновая. А батя все молчит и как бы не смотрит в мою сторону. Заклинил я молоток железом, еще раз шкуркой по рукоятке прошелся — ну, думаю, сам черт теперь мне не брат. Пойдет, думаю, теперь, Роберт, у тебя дело. Само поскачет. Пойдем, батя.

Пришли. Стук да стук — по стене стукаю — отлично, думаю, стукается. Не-ет, батя, думаю, это ты рукоятку обрезал, больше некому. Твои штучки. Раз десять только и стукнул — ручка обломилась. У самого молотка как бритвой срезало.

— М-да… — промычал отец, вертя в руках молоток. — Не с того, может, материалу?

То есть ручка сделана.

— А с какого надо?

— Да я так думаю: с березы.

— Дак какого ж ты…

— По ходу, Роберт, по ходу.

Пошли делать из березы. Он меня тут заодно и рубанок держать поучил, и место прибрать заставил (я в тот раз оставил верстак неубранным). Ручку он сам заклинил березовым же клинышком.

— Ну, вот теперь ничего вроде бы молоточек, — сказал он и бросил бучарду в ведро с водой — чтоб разбухало. — Пошли обедать.

В столовой он поставил меня рядом с собой, взял два подноса и стал набирать на них свои борщи и перловки. Хеку взял.

Я посмеиваюсь:

— Ты что-то, батя, я примечаю, больше есть стал?

Да нет, говорит. Как раньше.

— Это я, — говорит, — для тебя стараюсь. Теперь я тебя  с а м  кормить буду.

— Как так?

— А вот так, хватит, побрал своих яблочков-блинчиков. Ты счас работаешь, тебе пролетарская пища нужна.

А яблочки я печеные и блинчики с вареньем подлинно любил.

— Ну уж нет! — возмутился я. — Еще чего? Сам работаю!

— Ты у меня учеником, — спрашивает, — или бригадиром?

— Ну, учеником.

— Ну так и подчиняйся Всю твою жизнь теперь наблюдать буду.

Пришлось есть перловку.

Так весь год, пока я у него в учениках ходил, все смотрел за моей диетой. От яблочек и запеканок я и сам, впрочем, вскоре отказался: работа была тяжелая, жилы я на ней повытянул.

Пообедали — я за газетку. Он у меня — хвать ее из рук. А ну, говорит, пошли работу доканчивать.

— Дак перерыв же! — взревел я. — Кусочки-то пусть хотя сперва улягутся!

— Перерыв, — согласился он. — Для тех, кто работал. А мы с тобой молоток настраивали. Пошли.

Пришли опять к той стенке.

— Давай, — говорит, — начинай. Здорово это у тебя получается.

Я — за молоток, он — за мою газетку. Луплю бучардой со злобы что есть силы. А он знай посмеивается.

— Так, так. Молодец, Роберт, орел. На соль уже заработал. А ел-то — коклеты.

Быстро я тогда с той стенкой расправился. Признаюсь, со злобы. Крошево рикошетило от стен, как пули. Отец и тот от этой бетонной картечи газеткой укрывался. Но глаз за мной не уставал, держал.

Заштриховал я стену часто, глубоко. Даже самому понравилось. Ладони — сплошная мозоль.

— Так, — говорит, — все?

— Да все вроде, — говорю, — сам видишь.

Сижу отпыхиваюсь, крошку из-за пазухи выбираю. Гордый.

— Посмотри лучше.

— Чего смотреть-то, сам видишь. Дворец съездов.

— Так, ну пошли тогда раствор готовить.

Делаем раствор. Я — песок сею, на грохот бросаю, цемент таскаю, отец — веслом в ящике помешивает, посмеивается. Вода рядом была. Потом и меня заставил мешать. Тяжеленько!

Стали обрызг делать. Тут уж он мне свое искусство вовсю показал. Лузги (вертикальные линии углов) он сам отделывал, потолок тоже. На потолок раствор не глядя, из-за плеча, набрасывал. Ас. А мог еще «от себя» и «над собой» — так эти приемы называются. Это пониже классом.

На следующий день — продолжаем. Маяки поставили, накрыв делаем.

Он опять за потолок взялся. Уж закончил его, а я все вожусь, все на одном месте топчусь: то живот у меня на стене получится, то яма, то натаск, то пропуск. Сокол весь в застывшем растворе, тяжелющий, штукатурка царапает. Полутерок — тоже не лучше.