Собственно, «держали», — это не совсем то слово. И Чилик был не совсем наш, даже совсем не наш. Просто общий, дворовой. То у одних поживет, то у других. Потом просто по двору побегает. Потом опять у кого-нибудь отъедается, отлеживается. Так и путешествовал из квартиры в квартиру, где больше дадут, там у него и дом. И у этого Чилика характер тоже был плебейский, лживый, угодливый, заискивающий, лицемерный. И очень коварный и непостоянный. Этот Чилик мог запросто подкрасться из-за угла и тяпнуть тебя молча за ногу, хотя вчера еще вертел пред тобой хвостом: переходя к другому хозяину, он о всех твоих благодеяниях забывал. Так вот, жил этот Чилик однажды как-то у нас. Вынюхал за окном пельмени, но сам достать не мог и послал их воровать нашу кошку Ваську. Васька была хоть и честная, но ужасно какая проказливая и отчаянная. Влезла по шторе вверх, забралась между рамами — и давай сбрасывать пельмень за пельменем на пол — Чилик-то просил. Чилик ест, похваливает (сама Васька никаких продуктов со специями не употребляла): вку-у-усно, мол. Еще бы, Васька, а? Васька еще дает, ей не жалко. Я вхожу, застаю всю эту картину, но стою тихонько, виду никакого не подаю, наблюдаю — очень уж было живописно смотреть, как Васька карабкается с пельменем в зубах между рам к форточке, а потом их другу вниз сбрасывает. Потом они оба, враз, меня увидели — и замерли. Так увлеклись, что сначала и не заметили. Это была гоголевская сцена! Васька так и осталась, как в немой сцене, с пельменем в зубах в форточке, а Чилик заюлил, блудливо завертел хвостом, да еще давай скакать, тявкать на Ваську: нехорошая, мол, негодная какая — пельмени хозяйские трескать, а я, мол, к этому делу вовсе даже не причастный. Я был мудр, как Соломон, и во всем разобрался: Чилика за подхалимаж и вранье выгнал, а Ваську простил. За благородство характера и товарищество. Все-таки выгодно иногда быть честным. Ушлый был этот Чилик до не могу. Скажем, идет со мною Чилик в магазин. Мне в винный отдел, Чилик, а тебе в какой? Молчит. Иду к винному, а он к своему, кондитерскому. Сядет у отдела перед весами и ждет, возит хвостом по полу, продавщицу проверяет. Любил конфетки, но только с темной начинкой, разбирался. Купишь ему пару — он и довольнешенек: сидит, облизывается, еще не возражает. Ага, как же. Завтра все равно за ногу тяпнешь.

Дези бы никогда такого не позволила. Не так воспитана. Но что уж наше, что попало в ее миску — отдай. Ни за что своего не пропустит.

Мне помнится один интересный случай. У Дези была эмалированная голубая миска, которую она превосходно узнавала даже из другой комнаты по звуку и которая тотчас же после еды мылась и убиралась на нашу общую посудную полку над раковиной, правда, несколько в сторонку (чашка с водой стояла круглые сутки, и мы только подливали свежей).

Приехала к нам как-то погостить из деревни тетка, сестра отчима. Ну, выпить за встречу и пельмени. Выставила на стол четверть самогону, пошла на кухню, нарезала мяса — и ну в Дежкину миску фарш крутить. Матери не было в это время на кухне. Дези вскочила со своего лежака и давай ломиться к тетке — услышала свою посуду. Прибежала к нам, ноет, что-то объясняет, зовет за собой. Что такое? Мать пришла на кухню — всплеснула руками:

— Ну, Татьяна! Ты ж Дежкину миску под фарш взяла, теперь придется все собаке отдавать, ни за что не разрешит обратно выложить.

Тетка брезгливо передернулась.

— Да ты чего, Татьяна? — засмеялась мать. — Собака у нас чистая, что сами едим, то и ей, не бойся. Вместе варим. А это придется все же отдать ей.

Так и отдали весь этот накрученный фарш Дези. Она была очень довольна и съела все до капли. Из принципа. Хотя острого и не любила, но здесь все съела. Не будете чужой посуды занимать.

— Им чо сейчас, — вздохнула тетка. — В тепле, в холе. Сметану едят, молоко лачут. А наша-то, поди, — чо ей ни дай, все сожрет. Со-о-жреть… Хучь пуд ей положь, все одно смечет. Ест и ест без умолку.

Дези слушала эти рассказы о чужих нравах и удивлялась: надо же, чего на свете только не бывает, в наше время такого не было.

— У-у, страшила, так-то тебя! — замахивалась тетка на собаку. — Тебя бы в деревню, телят пасти. Кыш, даром-едка, кыш!

Дези, понурившись, уходила.

Дрессировать собаку Нинка начала с четырех месяцев, а такие команды, как «сидеть», «лежать», «место», разучивались с собакой с первого дня. К шести месяцам наша Дези вымахала уже в приличную собаку, быстро стала выправляться, взрослеть. В восемь месяцев сестра уже начала дрессировать собаку по-настоящему: каждый день ходили они на учебную площадку и Нинка водила там Дези по учебной лестнице, буму, пробовали небольшой барьер. Обучала она ее по ОКД — общему курсу дрессировки. Все, в общем-то, давалось собаке нелегко. Доги более консервативны, меланхоличны, более упрямы, чем овчарки, я бы даже сказал — догматичны. Но, раз обученные, они запомнят это навсегда. Слушалась собака в основном одну Нинку.

Был у нас однажды такой случай. Пошли мы как-то летом с Нинкой купаться — позагорать, поиграть в бадминтон, поваляться в песочке. Взяли с собой Дези. Ей тогда уже год с лишним был, красавица во цвете лет. Я захватил портфель, сестра — сумку. Пришли, разделись, поиграли немного в мяч, помахали ракетками, собака вместе с нами с ума сходит, довольнешенька, что выбралась на волю. Потом я зашел в воду и поплыл к нашему островку, на котором мы всегда с Нинкой загорали. Вылез, греюсь на солнышке, английские слова на память повторяю. Гляжу, Нинка ко мне сюда тащится, отдувается, пыхтит. Собаку на берегу оставила. Полежав немного, я отправился назад, а Нинка все на островке, в осоке, оставалась лежать, пыхтеть. Поменьше сладкого надо трескать.

Приплываю, по бережку походил. Дези сидит как вкопанная. Что это с ней, устала, что ли? Бросаю в нее песком, она хвостом повиливает. Ни с места.

— Что, и в воду не хочешь? — спрашиваю. — Смотри, тебе жить.

Сидит. Обычно ее из воды не вытащишь.

Берусь за свой портфель (там у меня темные очки лежали) — собака меня хвать за руку. Не больно, но держит. Что такое, Дези? Ты что, спятила? Та все не отпускает, держит да еще рычит. Ну, думаю, это Нинка ей приказала охранять вещи, вот она и старается.

Нинка вылазит из воды и хохочет:

— Молодец, Дежка! Так его! Так! Будет знать, как по чужим портфелям лазить!

Я заорал:

— Сними команду, дура, она мне всю руку прокусит!

— А вот и не сниму, а вот и не сниму! — плясала Нинка вокруг нас, вытряхивая из ушей воду. Да еще язык показывает: смотрите, мол, вора поймала.

Уж и народ стал собираться, на пляжного вора посмотреть. А Нинка все не спешила: волосы еще отжала, полотенчиком растерлась. Потом отпускает собаку:

— Умничка ты моя! Так их, так! — и в лоб целует, в губы. — Ну, иди теперь, купайся.

Дези стрелой помчалась к воде. Я дал Нинке по шее и стал растирать вмятины от Дезиных зубов. Больно, черт. Хорошая, думаю, собака, что надо. Своих берет.

Нинка все заливается, счастливая:

— Вот так, Робертино, понял теперь, какая у меня собака?

— Понял. А еще раза хошь?

— Я скажу папе, как ты с женщинами обращаешься, грубиян несчастный. Правильно тебя из университета выгнали.

— Это ты женщина, что ли? А соску ты с собой сюда прихватила?

— Дурак.

— Ладно, иди, Нинка, купайся, а то жир растопится.

— Все будет дома сказано.

— О’кей.

Нинка заревела и пошла выгонять собаку из воды.

На площадке Дези была хозяйкой. Щенки были веселы и беззаботны, когда она была рядом, все собачьи ссоры прекращались сами собой, справедливость торжествовала, Дези никого не давала в обиду. Обидчик просто выпроваживался с дрессировочной площадки — иногда вместе с хозяином. Тот не протестовал и, посмеиваясь, уходил. Но к следующему разу нарушитель бывал прощен и допускался на площадку без особых ограничений, хотя Дези и не забывала взглянуть на него строгим начальническим взглядом, напомнить провинность.

Вообще Дези была миролюбива и справедливость была в ее природе. Никаких ссор, свар, драк и даже просто громкого разговора в своем присутствии она вытерпеть не могла. Тем более когда обижали маленьких, беззащитных. На дворовую шпану она наводила ужас. Грозно рычала, когда мы проходили мимо мальчишек, и показывала им зубы. Стрелять из рогаток никому во дворе не разрешала, даже вида этого древнего мальчишечьего оружия не переносила. Подойдет и запросто отберет рогатку у обмершего от страха шалопая, а тот рад не только ей ее отдать, но еще и поблагодарить ее за это, лишь бы не тронула. Но Дези лишь слегка наддавала хулигана грудью, забирала рогатку и перекусывала пополам, а потом степенно относила ее за трансформаторную будку, где у нас мусор.