Значит, нужна командировка. Но уже задолго до отъезда, по воскресеньям, я хожу на городской пруд и смотрю, как начинается весна. Как постепенно сходит с глинистых берегов снег, как вытаивают на льду обручи, палки, мусор. Как набирает силу наш чахлый водопад. Как ежатся на ветру последние рыбаки. Значит, нужна командировка.

К весне обычно наши со Стаканычем ресурсы на работе истощаются. Работать нечем. Нитроэмалей, конечно, и других красок хватает, но кистей, гуаши и белил — нет. Мы, собственно, и не бережем их. Кромсаем, расходуем направо и налево, а Стаканыч даже приторговывает. Случается, немного и припрятываем, про запас. И чтобы, значит, побыстрей выбраться в командировку. За месяц начинаем разводить белила пожиже, кисточками писать тоже поплоше, гуашь — и вовсе одна вода. Планшеты, лозунги, плакаты и другая наша оформительская продукция день ото дня бледнеет, то, что нужно писать, например, красным, пишется черным, черное — синим, синее — зеленым. Наконец начальство оказывается перед фактом, и мне оформляют командировку в Москву. Не командировку, а якобы командировку, потому что в Москву нам нельзя, другая область. Ни о каких «прибыл — убыл», стало быть, мне хлопотать не надо. Просто поездка. В Москву. За калачами. На государственный счет.

Оформляют. Выдают деньги. Выписывают, скажем, премию на меня и Стаканыча «за освоение новой техники» (очень своевременно: я, например, овладевал тогда живописной техникой импрессионизма), за экспорт (некоторая продукция нашего завода идет за границу), за рационализаторские, например, предложения, за передовой опыт. Просто оказывают тебе материальную помощь — на нужды производства. Да мало ли как. Всех способов не перечтешь. Но кое-что перепадает и тебе. Премируют, словом. Премия для гуаши, кистей, красок. Премия для моей тоски.

Накануне вызывает директор. Я как бы нехотя иду.

— Надо ехать, Роберт, — вздыхает он. — Наглядная агитация, сам знаешь… должна быть на высоте.

— Да знаю я, Антоныч, знаю — сколько лет уж знаю. Но ехать не могу. — Мы с ним по-свойски. — Некогда. Семья, собака, дети. Сами знаете. Ремонт вот затеял…

— Разве у тебя дети? — удивляется Антоныч. — Вот не знал… Извини, этот телефон… Поговорить с человеком не дадут…

— Да, у меня дети, — солидно подтверждаю я. — Четверо. И жена. И собака. А с собаками, сами знаете…

— Да знаю я, знаю, — вздыхает директор, — сам когда-то держал. Породную. Лучшим эрделистом в городе считался…

Мы молчим. Думаем о собаках. О разведении собак. О догах, овчарках, эрдельтерьерах. О намордниках. Шлейках. О том о сем. О собачьих болезнях. Но работа есть работа, и поэтому Антоныч продолжает:

— Так что, Роберт? Поедешь? Заставить мы, конечно, не можем, но ведь сам знаешь — надо… Праздники на носу (до них еще добрых два месяца), комиссии одна за одной… Едь, а? Мы тебе и еще премии подкинем, чтоб не так, значит, скучно там по магазинам, а? — подмигивает он заговорщицки — что он имеет под этим в виду? Ой, Антоныч, Антоныч, не к лицу тебе… Впрочем, человек он, по-моему, абсолютно платонический. Даже дома, с женой, и то только в шашки играет. Кроме рыбалки и плана, его ничего в мире не интересует. — Ну так что, едешь? С жильем, сам знаешь, в Москве у нас никаких проблем. На выставку сходишь. Эти, как их там? Шишкины-Мышкины-Пикассо́. Съезди.

— Пика́ссо, Антоныч, Пика́ссо, — хмуро поправляю я. — Он, видишь ли, испанец. — Здесь я непримирим.

— Да бог с ним! Пущай! Мне-то какая разница. Пикасса так Пикасса, ты мне краски, главное, привези, — радостно соглашается Антоныч и отваливается на стуле: у-ух, уговорил! — Так едешь?

— Ну что ж, — лениво соглашаюсь я. — Если производству надо. — А у самого сердце рвется в дорогу. — Только в последний раз.

— Вот и хорошо.

— Хорошо-то хорошо, Антоныч, да ничего хорошего.

— Что такое? — тревожится директор. Вдруг передумаю.

— За неделю-то небось не управишься. Дорога туда-обратно — вот тебе уже четыре дня, только три, даже два с полтиной и остается. А еще билет обратный взять надо, тоже сразу не возьмешь, по камерам хранения настоишься… Нет, за этот срок не берусь, как хочешь, Антоныч. Зря съездишь. Пусть Стаканыч едет, у него дома одна старуха. Там, в Москве этой, только на транспорт времени изведешь. Магазинов-то — мильон. Да и в Москве сейчас ничего тоже нет, одна слава. Вот раньше, бывало… Нет уж, пущай Стаканыч. Он деловой.

— С-стаканыч! — презрительно выдавливает директор. — Скажешь тоже. В лаптях — да по паркету?

— А что? Он расторопный. Взятку даст кому надо, он умеет. А я что? Да и нет, говорю, сейчас в Москве ничего. Вот раньше…

Звонит телефон. Антоныч, чертыхаясь, берет трубку. Я же предаюсь мучительным воспоминаниям: как было в Москве раньше. Сервелат-шоколад-кофе. Молочные реки. Кисельные берега. Птичье молоко и то было — конфеты.

Антоныч кого-то чистит по телефону:

— Ты мне, Панфилов, мозги не суши, они у меня и так, если хочешь знать, засушенные. Не суши, говорю тебе. Нет. Сказал — нет. Раньше надо было думать. А-а, а ты как думал! Теперь слушай меня, я буду говорить: чтоб у тебя к тридцатому все ковши были наварены, понял? Хорошо, что ты такой понятливый. Так, а ротор? Как не привезли?! Да я голову ему отнесу! Так и передай! Все.

Антоныч вгорячах бросает трубку и достает папиросы, «Любительские». Папиросы, они все любительские, ежели рассудить. Сигареты тоже.

— Ну народ! Вот и поработай с ними! Нет, нет, Антоныч, только дождись пенсии — и никто тебя уж за эти ворота зайти не заставит! — все никак не может успокоиться директор. — Нет, не заставит! Да, так на чем это мы? А! Ну, лады. Бери еще недельку — и чтоб все в полном ажуре. Понял?

— Понял, Антоныч, — говорю я. — Две недели мне как раз хватит.

— Ну, тогда давай. Да, зайди в бухгалтерию и возьми еще с полсотни. Я позвоню.

Кто же откажется от полсотни? Может быть, Рокфеллер? Не думаю.

Я иду в бухгалтерию и получаю деньги. Милое дело: никакой волокиты. Что значит директор. Кассирша угодливо показывает, где надо подрасписаться, сует своим крашеным коготком. Ну просто милочка! Всегда бы так. Сама готова подмахнуть бумажку, да должность не позволяет. За свои трудовые мне дают расписаться с меньшим почтением.

Я прихожу домой, делаю вид, что огорчен. Хандра. Неприятности на работе. Печень. Но Дези не обманешь, скачет вокруг меня и лупит по ногам хвостом: чувствует настроение. Когда расстроен, радоваться не станет.

Алиса тоже ласкова, тиха. Даже поглаживает грустно мою собаку. Что с ней? Не хочет, чтоб я уезжал? Что-то не похоже. И сама мне купила билет? Небывалый случай. Прилегла отдохнуть и просит не будить ее.

Все-таки она провожает меня. Чувствует, что ритуал этого требует. Быстро одевается, собирает Дези: берет поводок и надевает ей строгий ошейник. Пока я собираюсь, она ласкает мою собаку. Я удивлен. Всегда, когда Алиса нежна ко мне и хочет это показать, она гладит мою собаку. Алисе всегда в ее любви нужен посредник, в ненависти тоже. Однажды начитала все, что она обо мне думает, на магнитофон. Так мне сказать этого не могла. Это возраст. Или она стала тоньше? Раньше она и в ненависть и в любовь бросалась с головой.

Мы на вокзале. Дези не любит его. Делается сама не своя — замкнется, нахмурится, повесит голову. Не любит расставаний. И пусть ее нещадно толкают кошелками и чемоданами, пусть то и дело обступают ноги — она ничего сейчас не замечает, только перетаптывается, сторонится — даже не взглянет на обидчика. Уже горюет. Алисе же вокзал — что родной дом. Любит ездить. Но все-таки он и ее сегодня волнует, я вижу это.

Мне тоже как-то не по себе. Редко езжу. Смешанный запах промасленных шпал, угля, мазута, стылого железа, стаивающего снега, новых досок и чего-то еще волнует меня. Запах дальних странствий. Весна. Запах моей тоски.

Электронные часы вокзала показывают время отхода. Я прощаюсь с Алисой. Целую ее в волосы, сдувая дыханием с ее рыжин сухие снежинки. Потом сажусь на корточки и прощаюсь с собакой. Портфель на снегу. Веди себя хорошо, Дези. Слушайся хозяйку. Не скучай. Чего-нибудь тебе привезу тоже. Чего ты хочешь? Приезжать скорей самому? Хорошо, я не задержусь, приеду быстро. Ну же! Не дуйся! Собака смотрит куда-то вбок и вдаль и до самого отхода поезда, я знаю это, не взглянет на меня. Обижается. Но в самый последний момент все-таки поймает мой взгляд: куда ты уезжаешь? зачем? я так не люблю этого.