Я показываю билет и прохожу в вагон. Плацкартный, вторая полка в середине, по ходу поезда. Не люблю купе. Даже меняюсь иногда с кем-нибудь из пассажиров местами, если в кассе нет плацкартных. Обязательно навяжут тебе какую-нибудь историю, которую ты обязан будешь выслушать. И даже посочувствовать, если потребуется. В плацкартном я от этой обязанности освобожден.

Я выглядываю в окно. Алиса. Стоит в своей уже потертой, но с все еще роскошной овчинной опушкой дубленке, засунув руки в рукава, ясная, морозная, земная, и делает ножкой фуэте — бьет сапожком о сапожок. Замерзла. Не холодно, ее бьет дрожь расставания. Все-таки чаще ездит она, не привыкла провожать. Затем вытаскивает ручки из рукавов и делает мне «чао» — складывает пальчики к ладони, чуть приподняв руку. Голубые шерстяные перчатки с белой звездочкой на ладони. Другой рукой она держит за ошейник Дези…

Через двое суток я уже в Москве.

Всегда, когда я приезжаю в Москву, я прежде всего становлюсь в справочное бюро и беру адреса всех художественных салонов столицы. Надеясь, что за мое отсутствие открылся какой-нибудь новый, мне неизвестный. И надеясь перехватить там что-нибудь из дефицита. Но, увы, такого магазина не оказывается, и я, получив бумажку с адресами, которые уже знаю наизусть, отправляюсь на Кутузовский проспект — наиболее излюбленное мною место.

Побродив, правда, перед этим по центру — по Петровскому бульвару, Пушкинской площади, позевав у витрины АПН с фотографиями, а затем — у витрины магазина пишущих машин. Закусив в стоячем кафе «Зеленый огонек», в котором, кажется, обедают все таксисты Москвы (их зелененькие авто стоят здесь, скособочившись, гуськом, заехав одной половиной на узенький тротуар, дожидаются хозяев), захожу еще в магазин «Чертежник», что напротив, и покупаю что-нибудь для своей работы: кистей, бумаги, туши, хорошую импортную ручку, просто тетрадь.

Потом еду на Кутузовский. Мне уже к этому времени как-то неуютно в Москве, сыро, холодно. И уже хочется домой. Уже я скучаю по Алисе. Но в салоне на Кутузовском (и даже на самом проспекте) я всегда чувствую себя лучше, уютней. Не уходил бы отсюда весь день. Во всех других местах Москва всегда для меня неприветливая, чужая, холодная, равнодушно спешащая, а в салоне чувствуешь себя среди своих: свой народ, художники, братья — бородатый, очкастый, аляпистый народ: приезжий, иностранный, местный.

Я не сразу иду к прилавку. Тяну — длю удовольствие. Потому что когда все купишь, то уже никому не нужен, даже продавцу, а так, думаешь, ты еще необходим Москве — покупатель. Поэтому я растягиваю свои покупки на несколько дней, на неделю, две. Сегодня куплю одно, завтра другое. И так понемногу набирается. Сегодня съезжу туда, завтра съезжу сюда. Сегодня поинтересуюсь о том, завтра поинтересуюсь о сем. Так ты деловой, тебе нужно, так ты не просто праздный гуляка, шатающийся по магазинам. И тогда не так тоскливо в этом промозглом городе (всегда езжу ранней весной): март, медленно тает, песок с наледью, ветер, в водосточных трубах гремит лед. По этой же причине я не беру сколько возможно долго билет на обратную дорогу — с билетом я уже не переставая чувствую свою здесь никчемность. Что я не москвич и уже никогда им не буду. Не то чтобы я страдал по Москве, нет. Но все недостижимое манит, привлекает. Зелен ли виноград? Для лисицы — да, несомненно, она действительно видела его таким. Иначе бы он был для нее невыносим.

Народ в салоне толпится, шумит.

— Коричневый «Марс» есть?

— Нет.

— Опять нет. А белила?

— Только цинковые.

— Нужны титановые, — вздыхает покупатель. (Титановые быстрей сохнут.)

В салоне живопись, акварели, офорты. Чеканка, резьба, литье. Гуаши, пастели, кисти, холсты. Эскизная масляная краска в банках — киноварь, берлинская лазурь, парижская синяя, кадмий. Для себя художники берут краску в тюбиках, для производства — в банках. Потому что в тюбиках все-таки лучше, качественней. Если ты не торопишь продавцов, они добротно обслужат тебя и даже улыбнутся сверх нормы: если ты терпелив и, что называется, солиден — покупаешь не меньше чем на пятьдесят — восемьдесят — сто рублей, не то что какой-нибудь несерьезный покупатель, мелюзга. А мелюзга рыщет по салону, бегает от отдела к отделу, мельтешит, суетится: кто «кисточку» спросит, кто кадмия — подкрасить царапинку на мебели, кто еще что-нибудь. Захаживают с набитыми хозяйственными сумками дамы, спрашивают краску для полов, крон, паркетный лак.

— Не бывает, — сухо бросит продавец.

— Вообще или счас нет?

— Не бывает! — психанет девочка и так посмотрит на «покупательницу», что та мигом стушуется, исчезнет. Но сумку не забудет.

Ты настоящий покупатель, ты спокоен. Набираешь одного, другого, третьего, все называешь своими именами. Кисть ты называешь кистью, а не «кисточкой», как неискушенные покупатели (продавцы этого не любят), не лезешь, не суетишься, никого не отталкиваешь — и этого уже достаточно, чтобы заслужить уважение продавца. Ты сейчас с ним в союзе и презираешь вместе с ним всю эту мелкоту. Тебе аккуратно упаковывают, дают еще какую-нибудь, ради любезности, коробку, крест-накрест, по-посылочному, надежно перевязывают — и ты отходишь. Потому что к тебе уже теряют интерес, и главное — вовремя это почувствовать. И ты снова, теперь уже с тяжелым пакетом в руке, ходишь от витрины к витрине, нарезая себе ладони бечевой.

Вот огромная бухта фондовского холста, какие-то мужички в рыжих шапках и унтах разматывают его вместе с продавцом — раскручивают и обмеривают; холст стоит на попа, и мужички обертываются им, как пеленами, запутываются, смеются. Наверное, сибиряки: полушубки, унты, мохнатые лисьи шапки — и берут метров пятьдесят: широта.

Вот шестидесяти цветов пастель в огромных картонных расцвеченных коробках — вкусная, нежная, сочащаяся цветом, глубокая; так и тянет что-нибудь порисовать ею и отломить, пожевать кусочек. Я сглатываю слюну. Вот набор хромированных резцов по дереву — так и тянет что-нибудь повырезать ими. Лобзики, электровыжигатели, карандаши, цветная бумага, туши — все хочется купить, всем поработать, все испробовать. Люблю все это, моя слабость. Вещи, на которые я пожизненно обречен.

Взяв, как обычно, в справочном адреса художественных салонов, я съездил сначала в магазин на улицу Димитрова, а потом уже отправился на Кутузовский. На Димитрова я искал небольшую скульптурку Будды — говорят, там иногда бывают такие. Но съездил зря: были лишь дорогие, за две, что ли, тысячи рублей. Впрочем, побывал там не совсем зря: купил серое вязаное платье Алисе, думаю, она им будет довольна. Да по пути еще зашел в «Ванду» и купил моей девочке косметики — она ее прямо без хлеба кушает. Платье я положил в сетку.

Народу в салоне на Кутузовском было уже много. Проснулись. Какой-то военный закупал крупную партию красок и гуаши, и мне пришлось подождать.

Я поискал кистей — их, разумеется, не было. Теперь они редко бывают, дефицит. На витрине, конечно, выставлены всякие, даже беличьи и колонковые. Но то на витрине. Я уже знаю, что они не продаются, и не попадаюсь, как новичок, с этим вечным для всех впервые сюда попавших вопросом.

Все-таки я интересуюсь:

— Извините, кистей нет?

Продавщица с утра злая (плохо спала) — уже не работник.

— За что же вы извиняетесь, гражданин? — фыркнула она. — Это ваше право — спрашивать. В автобусе извиняться будете.

Я улыбаюсь:

— Извините, порок воспитания. Пардон.

— Как хотите. А кисти вон в том отделе, в наборах, — махнула барышня на соседний отдел. — Идите туда теперь извиняйтесь.

Я стремглав лечу в соседний отдел, но меня настигает ее суровое:

— Собачьи!

То есть кисти у них, оказывается, собачьи. Я несколько умеряю свой пыл и останавливаюсь. Ну что ж, собачьи так собачьи. Не фонтан, конечно, не колонок. Но надо брать. Все же лучше ширпотребовских, щетинных. Я взял пару наборов по десять кистей и пошел за гуашью. Военный уже вышел из магазина.