Загрузившись как следует (пара коробок гуаши, кисти, краска, взял-таки, подумав, резцов), я поехал на Кировский почтамт и отправил все это — за исключением гуаши. Стекло у меня принимать наотрез отказались.

Побродив немного по центру, я поехал на Савеловский. Там, у вокзала, живет одна моя старушка (жив и я, привет тебе, привет), которая за приличную плату сдает нашему предприятию комнату в своей однокомнатной квартире, сама она спасается на кухне. В комнатке несколько железных общежитских коек, застелено все чисто, по-больничному, полотенца на подушках углом, простыня с одеялом — в конверт, на стенке — коврик, под ногами — тоже не голый пол.

Но старушки дома не оказалось. Посидев немного на лестнице, я вскинул на плечо авоську, подхватил портфель и опять пошел бродить по Москве. Мокрый снег, спускающийся с неба вечер, мои мокрые ботинки, мой портфель. Бледный неоновый свет улиц. Запах замерзающей весны.

Я иду по Москве.

Москва слезам. Свои люди — сочтемся. Не в свои сани не садись. Сладкоголосая птица юности. Доходное место. Бедность не порок. Старомодная комедия. Человек со стороны. Человек с ружьем. Человек ниоткуда. Человек на своем месте. Человек — это звучит гордо. В чужом пиру похмелье. Премия. Свои собаки грызутся, чужая не приставай. Женитьба Бальзаминова. Туннель. На бойком месте. Не все коту масленица. Не было гроша, да вдруг алтын. Бесприданница. Правда — хорошо, а счастье лучше. На всякого мудреца. Таланты и полковники. Довольно простоты. Старое по-новому. Светит, да не греет. Волки и овцы. Без вины виноватые. Не от мира сего. Не так живи, как хочется. Последняя жертва. Затюканный апостол. Святой и грешный. Мы, нижеподписавшиеся.

Я иду по Москве. Спешат — не спешу, спотыкаются — иду ровно. Все на месте, авоська через плечо. Сторонюсь, пропускаю, протискиваюсь. Иду поперек. Путаюсь под ногами. Мешаю жить. Спешите, спешите. Семеро по лавкам, «Спартак», Киевское «Динамо», фигурное катание, семнадцать мгновений весны. По мгновению на серию, почти, мгновение в девяносто минут, девяносто минут на мгновение, девяностоминутные мгновения — ЧТО-ТО У НАС НЕПОРЯДОК СО ВРЕМЕНЕМ, непорядочек, так сказать, маленькие неполадочки — но ведь, как передают, времени нет? Нет, не было и не будет, условие нашего восприятия, не больше, да; потому что нельзя себе представить ни пустого времени, ни пустого пространства — так? Не понятно? Ну, по этим вопросам — в Кенигсберг — да, да, к этому. К этому, как его? — к нему. Он растолкует, снимет парик и растолкует — он может; или этот, как его, блаженный: прошлое уже не существует, будущее еще не существует, настоящее же не имеет никакой реальной протяженности, следовательно, время не обладает реальностью, или, говоря яснее, времени нет? Чего же вы? Спешите. Или не слышали, что вам сказал Блаженный? Так я повторяю: времени нет. Так говорили еще раньше Упанишады, Гаутама. Гаутама Упанишада. Спешат. Спешат на мгновение. Мгновение ока в девяносто минут — мгновение века в девяносто минут, а это ведь все-таки мгновение  в е к а  (не того, XIX, и не такого-то до н. э., и еще меньше XX, а этого живого, трепещущего века над глазом, с красными бессонными ниточками сосудов — вот какое мгновение века имеется в виду). Спешат. На Мгновение Века спешат. Россия, Родина, патриотизм. Мгновение века в 90 минут — по мгновению на каждую серию, почти. Круглая подпись в синенькой ведомости, синее море, белый пароход, какие высокооплакиваемые мгновения, какие высокооплачиваемые мгновения — по столько-то тысяч за каждое мгновение — всего семнадцать, семнадцать мгновений весны. ЧТО-ТО У НАС НЕПОРЯДОК С МГНОВЕНИЯМИ, ЧТО-ТО У НАС НЕПОЛАДКИ СО ВРЕМЕНЕМ — а время ведь состоит из мгновений, так? Срочно в Кенигсберг с донесением (не с доносом, а с донесением) — с донесением за разъяснением —

Он растолкует, не думаю, что откажет. Встретит, достанет столовое серебро, вздохнет. Сядет, пожурит за спешку, снимет напудренный парик. Спохватится, наденет. И растолкует, он обязательно растолкует, —

Спешат.

Я иду по улице Горького: с кем вы, мастера культуры? Смеркается, зажигают свет, спешат. Я захожу во все магазины подряд, во все: убить время и согреться.

Народ спотыкается, спешит. Что-то покупает, нервничает, торопится. С кем я, с кем они? С кем они, с кем я? Только не с теми, этими. Только не с этими, теми. И, конечно, не с этими, которыми. Не с теми, не с этими и не с которыми. Я лучше с тем, этим. С этим, который. С тем, с этим, который ед. ч., м. р., сов. вида, невозвр., неперех., одуш., в подчинительные связи не вступает, исключительно в сочинительные, — с ним. Сам с собой. Человек совершенного вида. Смастеривший самого себя.

Я захожу во все магазины подряд. Человек, который. Через плечо авоська (зацеплена за пуговицу), в руке портфель, облезшая шапка, длинное декадентское пальто. В подчинительные связи не вступает. Не возвращается. Не переходит. Одушевлен. Человек совершенного вида. Совершивший самого себя.

Я захожу во все магазины подряд, во все. ВТО, Елисеевский, «Березка». Они рядом. Монографии. Колбаса. Стекло. Монографии о копченой колбасе. Рецензии на балтийскую селедку.

Я захожу во все магазины подряд: убить время и согреться.

Было холодно, падал снег. В ботинках хлюпала слякоть. У меня не было даже перчаток. Перекинув тяжелую авоську через плечо, накрутив ручки на пуговицу, я погрузил руку в карман — другая несла портфель.

Было холодно, падал снег. Летел вдоль земли, поперек лиц. Таял за воротником. Падал.

Я зашел в ВТО и купил «Историю кино» Садуля. Поспорил немного с продавцом о монтаже: я раздражил его своими воззрениями. Я довел его до точки кипения — и ушел.

— А что вы думаете об Эйзенштейне?! — истерически выкрикнул он мне вдогонку.

— «Стачка», тухлое мясо, Одесская лестница, «Иван Грозный», монтаж аттракционов?

— Да, да!

Я пожал плечами. Я ничего не думал об этом. Ничего. Так и оставил продавца в растерянности и недоумении. Он проклял меня.

Я зашел в цветочный. Купил себе пару красных гвоздик и засунул их в петличку (я приближался). Согрел свой собственный облик. Сделал жарким.

Я спустился вниз, перешел на другую сторону, прошел магазин мехов, галантерею, обувь. Сверил часы с электронным табло Центрального телеграфа, взобрался по лестнице, постоял на крыльце. Узнал температуру. Было холодно. Огромный, наполненный кровью термометр в начале проезда Дяди Вани показывал ниже нуля и мечтал согреться под чьей-нибудь мышкой. Не под моей. У меня зуб на зуб не попадал.

Над улицей надувался плакат: «Любить человека». Новый фильм такого-то. В картине заняты. Любить — это что за повеление такое? Императив? А ты-то сам любишь? Семеро смелых, молодая гвардия и люди и звери у озера. Сплошные императивы. Категорические — и вместе гипотетические: догнать, обеспечить, выполнить; добиться, найти, изыскать; ускорить, поднять, улучшить. Категорические — и одновременно гипотетические. А он-то их как-нибудь различал.

Я приближался к проспекту, вглядывался в прохожих и подходил: иностранцы, москвичи, провинциалы; замша, кожа, бушлат. Остановился. Посмотрел в лица. Измерил лбы. Какие всё легальные и лояльные, преступно непреступные лбы. Антропология с прагматической точки зрения: данные направляются  т у д а.

Я вышел на проспект Канта, все время не замечая, не придавая значения, но все время имея в виду холодные башни Кремля (мимо, Роберт, мимо), свернул вправо, немного постоял, пролетарии всех стран, письма об изучении природы, доктор Крупов, алгебра революции, кто виноват. Поднялся, постоял у памятника. Как мыльные пузыри, лопались в небе радужные звуки «Щелкунчика». Бледный, измученный Германн, вглядываясь в мокрый мрамор цоколя, сдавал карты своему отражению. Я набрал в легкие побольше воздуху, поправил на плече авоську, завязал шнурки, пошевелил пальцами в ботинках и пошел в консерваторию.